– Бедняга, теперь я понимаю его, – сказала Рената. – И вообще мне знаком этот тип мужчин.
«Дни приходят и дни уходят, и я все чаще думаю о тебе, причем думаю с такой ясностью, какая приходит только напоследок. Да, я причинял тебе зло, это правда. Вовсю поносил тебя, хотя знал, что ты стараешься найти мне приличную работу. Я называл тебя лицемером, продажной тварью, иудой, доносчиком, прилипалой, выскочкой. Поначалу я просто злобствовал, потом распалился. Злоба и ярость владели мной совершенно. Сейчас мне стыдно той проделки с проклятым чеком как раз в то время, когда ты скорбел по Демми Вонгель. Я из кожи лез, чтобы обмануть и опозорить тебя. Хочешь быть воплощением успеха и нравственности? Черт с тобой, это обойдется тебе в несколько тысяч долларов. Я хотел дать тебе возможность простить меня. Ты давно научился чувству всепрощения. Делая людям добро, ты теряешь голову. Дурацкая доброта выбивала у тебя из-под ног почву реальности, а теряя ощущение реальности, ты страдал так же, как и я. Впрочем, мои безумные затеи были абсолютно лишними, поскольку ты заразился болезнью славы и стяжательства. Ты совершал головокружительный полет по поднебесью успеха и дальше, выше. Благодаря присущему тебе чувству правды тебя должно было бы коробить от отвращения. Длинная, как химические формулы на классной доске, цепочка моих «доводов и поводов» приводила меня в восторг. Я стал маньяком. Заржавевший механизм моего мозга заработал на полных оборотах, и слова застучали как пулемет… Потом я впал в хандру, спустился в подземелье, залег на дно и замолчал на долгие годы.
Я часто спрашиваю себя, почему ты постоянно фигурируешь в моих маниакальных мыслях, в моих навязчивых идеях, в моих наваждениях. Ты, верно, один из тех, кто возбуждает родственные братские чувства. Но заметь, не всегда отвечаешь тем же, только обещаешь, господин Обещалкин! Безумная была идея – скрепить нашу дружбу братским союзом, но исходила она от тебя.
Но, как поется в модной песенке, «при всех твоих грехах, тебя не разлюблю…».
Теперь два слова о деньгах. Заполняя тот чек, я вовсе не собирался ограбить банк. Я получил по нему деньги, поскольку разозлился на тебя за то, что ты не навестил меня в Белвью. Вот я и решил наказать тебя. Ты безропотно принял наказание и вместе с ним взял грех на душу. Отнял у меня мой дух и вложил его в своего Тренка. Призрак Гумбольдта превратился в бродвейскую звезду. В нечистые обманные огни рампы. Твоя невеста погибла в джунглях. Это она не позволила тебе приехать в Белвью – я узнал это позже. Вот она, могучая сила денег, и опасные связи искусства с ними. Доллар как супруг души. Непонятно, почему никто не изучил этот странный брак.
Знаешь, что я сделал с теми шестью тысячами? Не поверишь – купил «олдсмобил». Не знаю, как я собирался ездить на нем по тесным улочкам Гринвич-Виллиджа. Чтобы держать гараж, мне пришлось ухлопать кучу денег – больше, чем я платил за свою дыру на пятом этаже в доме без лифта. Хочешь знать, что случилось потом? Я занемог, меня увезли в больницу, где провели курс шоковой терапии. А когда вернулся домой, не мог вспомнить, где мой гараж. Не нашел ни гарантийного талона, ни регистрационной карточки. Хорошо, что хоть успел до того покататься на этой машине. Когда у меня от бессонницы синели веки, я садился за руль и гонял – благо улицы по ночам полупустые. Однажды поздно вечером едем с приятелем мимо «Беласко», оттуда народ валом валит после спектакля. Я и говорю: «Видишь? Это они заплатили за этого зверя».
Заявляю, что действительно имел на тебя зуб. Ты считал, что я стану величайшим в нашем веке американским поэтом. Явился, видите ли, из висконсинского захолустья и говорит, что я – великий. Но я же никакой не великий! Да, народ ждет прихода большого поэта, ждет провидческих, прочищающих сознание слов. Народ хочет знать, что происходит с жизнью. Но последние годы я и читать-то поэзию не могу, не то что писать. Несколько месяцев назад открыл Платонова «Федра» и не мог одолеть ни страницы. Что-то сломалось у меня внутри. Не почувствовав прелести прекрасных оборотов, я заплакал. Куда подевалась первоначальная свежесть моего восприятия? Потом я подумал – может, поправлюсь, если буду осмотрительным? Но быть осмотрительным – значит отказаться от многих удовольствий. С другой стороны, Блейк прав, говоря, что удовольствие – пища интеллекта. И если интеллект не способен переварить мясо («Федра»), пора переходить на сухарики с теплым молочком».