– Я не буду разговаривать по межконтинентальному телефону, – сказала она. – Это слишком дорого.
Потом добрых две минуты плакала в трубку. Но даже ее всхлипы из-за Атлантики были свежее, приятнее, чем у любой другой. Затем Рената посмеялась над собой, плаксой, и произнесла:
– Ну вот, по крайней мере проронила несколько слезинок. Да, лети в Мадрид, я тебя встречу там, обязательно встречу.
– Ты выяснила, действительно ли синьор Биферно твой отец?
– Можно подумать, что ты умираешь от нетерпения. Тогда вообрази, каково мне. Да, думаю, Биферно мой папан. Я это чувствую.
– Интереснее, что чувствует он. Должно быть, красавец мужчина. Такая женщина, как ты, не родится от каждого встречного-поперечного.
– Он совсем старенький и сгорбленный. Выглядит как заключенный, которого забыли выпустить из «Алькатраса». Но мы с ним не разговаривали. Он не захотел.
– Почему?
– Мама не сказала мне, что начала против него судебный процесс. Ему вручили уведомление как раз накануне моего приезда. Мама обвиняет его в неисполнении отцовского долга. Требует выплатить детское пособие и возместить расходы по моему воспитанию.
– Какое детское пособие? Какое воспитание? Тебе скоро тридцать. Значит, сеньора не сообщила тебе про свою затею? Просто не верится.
– Когда тебе не верится, когда в твоем голосе слышишь: «Этого не может быть!» – значит, ты разозлился до чертиков. Тебе просто жалко денег, которые уходят на нашу поездку.
– Рената, объясни мне, бестолковому, зачем сеньоре понадобилось огорошить Биферно именно в тот момент, когда ты вот-вот разгадаешь загадку своего рождения? Загадку, которую, кстати сказать, она должна была бы решить сама. Ты едешь по зову сердца, по зову крови – сколько времени ты горевала, что не знаешь свою девичью фамилию, – а твоя собственная мамаша начинает строить козни. А ты еще меня упрекаешь, обвиняешь в том, что рассердился. Дикость какая-то – этот план, состряпанный старухой. Этот обстрел, бомбежки, требование безоговорочной капитуляции, победа…
– Ты просто не выносишь, когда женщины подают на мужчин в суд. И пожалуйста, не трогай мою маму. Ты даже не представляешь, чем я обязана ей. Воспитать такую дикую девчонку, как я, – это тебе не пером водить. Да, сыграла она надо мной шутку, ну и что? Над тобой еще не то проделывают. Тот же Кантебиле – гореть ему в вечном адском огне, – или Шатмар, или Текстер. Ты с Текстером ухо востро держи. Номер в «Ритце» на месяц бери, но ничего не подписывай. Иначе он заграбастает деньги, а тебя завалит работой.
– Нет, Рената, он человек со странностями, но я доверяю ему.
– До свидания, дорогой. Безумно по тебе скучаю. Помнишь, ты рассказывал мне про британского льва, который стоит, положив лапу на земной шар? И добавил, что положить лапу на мои полушария куда лучше, чем владеть империей. Над Ренатой тоже никогда не заходит солнце. Жди меня в Мадриде.
– Похоже, ты поиздержалась в Милане.
Рената ответила в духе Юлика, сказав, что я должен опять взяться за работу.
– Только, Бога ради, не пиши такой зауми, которой пичкал меня последнее время.
Вдруг словно атлантическая волна встала стеной между нами или космическая пыль покрыла спутник связи. В трубке затрещало, разговор прекратился.
И все же, когда угловатые орлиные лапы помчали меня по взлетной полосе, когда самолет оторвался от земли и мощные моторы на огромных распластанных крыльях понесли меня сквозь слои атмосферы один за другим, я почувствовал себя легко и свободно. Зажав, как всадник, портфель меж колен, я откинулся на подушку сиденья. В конечном счете дурной, дурацкий иск сеньоры, которая полностью им себя дискредитировала, укрепил мое положение. Моя доброта, долготерпение и здравомыслие давали мне определенное преимущество перед Ренатой. Теперь только надо не суетиться и держать язык за зубами.
Думы о Ренате пошли густым косяком, от малозначительных, вроде вклада, который внесли прекрасные женщины в развитие капитализма и демократии, до более глубоких и возвышенных. Попробую пояснить свою мысль. Рената, как и многие другие, хочет, чтобы ее жизнь «стала частицей истории». Будучи в биологическом отношении благородным животным, она волею судеб оказалась в чужом подвиде – как, например, Маха с полотна Гойи, неожиданно закурившая сигару, или «Чудесная любовница» Уоллеса Стивенса, которая ни с того ни с сего закапризничала и надулась: «Фу!» То есть она возмечтала бросить вызов подвиду, к которому, по общему мнению, принадлежит. И одновременно продолжала с ним сотрудничать. Я однажды сказал Ренате: