Всю ночь я ворочался, не мог уснуть из-за того, что написал слово «верный». Оно могло испортить все дело, поскольку косвенно намекало на ее неверность и мое прощение. Но ничего такого я не имел в виду. Так уж получилось. Будь я лицемером, никогда не попадал бы впросак. С другой стороны, будь я чист как стеклышко, не проворочался бы всю ночь без сна, тревожась, что она неправильно меня поймет. Впрочем, я напрасно мучился сомнениями. Рената ничего не ответила.
Вечером мы ужинали с сеньорой в романтическом ресторане отеля, и я сказал ей:
– Ни за что не догадаетесь, о ком я думал весь день. – Не дожидаясь ответа я произнес: – О Флонзейли! – Имя прозвучало как внезапное нападение на защитные укрепления моей спутницы. Но она была сделана из прочного материала и притворилась, что не расслышала. – Флонзейли, понимаете? Флонзейли! – повторил я.
– Не так громко, Чарли, не так громко. Что случилось?
– Это я у вас должен спросить, что случилось. Где мистер Флонзейли?
– Не знаю и не хочу знать… Будьте добры, попросите официанта налить вина. – Сеньора хотела, чтобы с официантом разговаривал я, не только потому, что она дама, а я сопровождающий ее кавалер. Сама она довольно бегло говорила по-испански, однако с заметным мадьярским акцентом. На этот счет у меня не оставалось никаких сомнений.
Сеньора умела вести разговор. Если молчание за столом затягивалось, она спрашивала, правда ли, что перед смертью люди лихорадочно ищут способа примириться с собственной душой. Я рассчитывал, что упоминание Флонзейли застанет ее врасплох, но вместо этого она преспокойно попросила вина. Именно она удумала привезти Роджера в Мадрид, чтобы я не кинулся в Милан и не застукал Ренату и Флонзейли. Он тоже сходил по ней с ума, но я не виню его. Нельзя винить человека, который больше общается с мертвыми, чем с живыми. Понятно, почему он потерял голову. Такое тело, как у Ренаты, нечасто увидишь. Что до нее самой, она жаловалась, что от его ухаживаний веет могильным холодом. Но я не буду спорить, если скажут, что в том-то и состоит его привлекательность. Я пил кислое вино и не пьянел, старался смотреть на вещи трезво, однако на душе все равно было кисло.
Работа чистого сознания не всегда приводит к пониманию происходящего. Надежду на такое понимание давала моя настольная книга «Высшие миры и как достичь их познания». Книга содержала точные инструкции. Одно из предлагаемых упражнений состояло в том, чтобы попытаться проникнуть в желание другого человека при определенных обстоятельствах. Чтобы сделать это, надо отвлечься от всего личного, быть абсолютно беспристрастным, не хвалить и не порицать человека за это желание. Таким путем можно постепенно ощутить, что чувствует чужая душа. Я проделал этот эксперимент над моей Мэри. На свой прошлый день рождения она захотела, чтобы ей подарили велосипед с несколькими переключателями скоростей. Мне показалось, что она недостаточно подросла для такой машины. Мы пошли в магазин, но я отнюдь не был уверен, что сделаю дочке этот подарок. Я попытался представить себе это желание, мне захотелось самому пережить его, но тщетно. Мой эксперимент потерпел фиаско. Если мне не дано познать желание моего собственного ребенка, как я могу вообще разбираться в людях? Меня прошиб холодный пот. Я повторил этот эксперимент на нескольких знакомых и малознакомых людях, но результат был тот же. Я знал только свои желания и желания литературных образов вроде Макбета или Просперо – и то благодаря гениальной способности их создателя постигать человеческий характер и находить единственно верные и понятные слова.
Я все-таки купил Мэри злосчастный велосипед и через несколько минут уже кричал: «Господи, да не съезжай ты с тротуара! Шею сломаешь». Нет, я не опасался за дочь, она у меня молодец. То был вопль отчаяния, потому что не понял душу ребенка.
И все же я не отказываюсь от попыток познать людей. Я настроен видеть их в чистом свете, наделенными глубочайшими чувствами и величайшими достоинствами. Передо мной расстилались блестящие возможности, которые я не научился использовать. Не буду углубляться еще раз в эти материи, не буду тренькать на одной струне, в чем обвиняла меня моя подруга. Познание должно прийти само собой из неизбежной самодостаточности сознания и вложить оставшиеся у меня силы в Душу созидательную.
Не знаю, о чем думали дамы, которые ужинали с другими мужчинами, но старая сводница, сидящая напротив меня за столом, преследовала цель, не отличающуюся оригинальностью. Если бы ей понадобилась моя душа, вернее, то, что осталось от души, мне бы несдобровать. Но она хотела всего лишь подороже сбыть с рук дочь, пока та в цвету и в соку. Значит, все кончилось? Значит, я получил отставку? Много лет мне было хорошо с Ренатой, коктейль с шампанским, на столе орхидеи, и эта красавица, почистившая перышки, но подающая обед в одних трусиках. Я ел, пил, смеялся до упада над ее стриптизом, современной формой любовных забав героев и королей. Где вы теперь, те чудные минуты? Для меня они были поистине чудными. Может быть, для нее они не были столь чудными, зато Рената всегда оставалась моим верным товарищем и мы хорошо понимали друг друга. По крайней мере на ее перкалевых простынях и посреди половодья пуховых подушек. Все это, вероятно, позади. А мне остается только обедать в «Ритце» и довольствоваться услугами посыльного, швейцара, официантов, метрдотеля и молоденького подручного, одетого как коридорный в Америке. Он разливал по бокалам ледяную воду и серебряной лопаточкой сгребал крошки со скатерти. Из всей гостиничной обслуги он нравился мне больше всех. При сложившихся обстоятельствах я не мог подавить желание всплакнуть. Я был убит горем. У меня не было денег, и сеньора знала это. У Флонзейли, напротив, деньги не переводились: покойников всегда хватает. Его поддерживает сама природа. Рак, аневризмы, кровоизлияния – вот на чем росло его богатство. Мертвецы хором пели ему славословие: «Живи вовек, Соломон Флонзейли!» Меня одолевала жалость к себе, а Флонзейли в это время добивался Ренаты. Вероятно, я буду надевать два носка на одну ногу, как доктор Лутц, и мочиться в ванну. «Это конец», – говорила об отце Наоми. Очевидно, бумаги на участок на Вальдхаймовом кладбище хранятся в столе у Джулиуса. Вполне вероятно, что мне до срока понадобится там несколько квадратных метров. Надо сходить в Прадо, посмотреть ту даму Веласкеса, которая похожа на Ренату. Или это картина Мурильо?