– Тогда вот что. Давай мне этот конверт, который Гумбольдт сам себе послал…
– Нет, Кантебиле, не дам.
– Какого черта! Почему?
– Потому что я тебе не доверяю. Могу дать копии тех бумаг, что в конверте. С моим письмом, заверенным у нотариуса.
– Нет, это не годится.
– Если кто-то желает увидеть оригинал, пусть приезжает ко мне в Мадрид.
– Ну, приятель, достал же ты меня. С тобой на стену полезешь. – Сверля меня глазами, Кантебиле кипел от возмущения, но все же сделал еще одну попытку убедить меня. – А ты о других подумал? Кэтлин сказала, что Гумбольдтов дядька еще не помер, на Кони-Айленде живет. Он ведь тоже наследник.
Я совершенно забыл о Вольдемаре Вальде. Бедный старик, ютится в комнатушке, тоже пропахшей кухней. Его надо спасать, надо вызволять из той дыры.
– Ты прав, есть такой дядя.
– И он должен иметь свою долю, хоть ты и против Парижа. Нас ждет большое дело.
– Пожалуй, я должен ехать…
– Вот это другой разговор.
– Пойду соберу сумку.
В тот же вечер мы с Кантебиле медленно продвигались в густой толпе ко входу в просторный кинотеатр на Елисейских Полях неподалеку от улицы Марбеф. Погода стояла прескверная даже по парижским меркам. Сеял мелкий дождь со снегом. Одет я был слишком легко и чувствовал, что сквозь прохудившиеся подошвы ботинок уже просачивается вода. Молодежь в толпе весело перекликалась, но Кантебиле и я были недовольны. Запечатанный конверт Гумбольдта был помещен в гостиничный сейф, мне выдали жетон. Ринальдо поссорился со мной из-за этого медного кружка. Он хотел, чтобы жетон лежал в его кармане как свидетельство того, что я верю в его добросовестность.
– Дай мне жетон, – сказал он.
– Не дам. С какой стати?
– С такой, что он должен находиться у меня. Это моя обязанность.
– Ничего, пусть полежит у меня.
– Будешь вытаскивать платок и выронишь. Ты рассеянный и не соображаешь, что делаешь.
– Буду внимательным и осторожным.
– С контрактом тоже заупрямился. Не пожелал даже прочесть его.
Мокрый снег сыпал мне в лицо. Был противен запах французских сигарет. Над нами в море огней висела колоссальная афиша с изображением Джорджа Отвея в роли Кальдофреддо и итальянской актрисой Сильвией Соттотутти или что-то в этом роде, играющей его дочь. Кантебиле был прав: странное это ощущение – стоять неузнанным среди людей, привлеченных тем, что придумал я. Мне чудилось, будто я призрак, пришелец из неведомой страны. После двух месяцев отшельничества в Мадриде я словно перенесся сюда, в сырость и сверкание Елисейских Полей. В мадридском аэропорту я купил «Задушевные записки» Бодлера – чтобы в самолете Кантебиле не лез ко мне с разговорами. У Бодлера я вычитал один курьезный совет: получив письмо от навязчивого кредитора, напишите пятьдесят строк о чем-нибудь неземном, и вы спасены. Он имел в виду, что vie quotidienne, будни, привязывают человека к земле. В его совете есть и более глубокий смысл, а именно: подлинная жизнь протекает между здесь и там. Она связывает посюстороннее и потустороннее. Кантебиле на все сто процентов пребывал здесь. Он действовал. Ссорился со мной из-за жетона к сейфу. Он сцепился с билетершей, которая нас провела на наши места. Он дал ей на чай какую-то мелочь, та возмутилась и, схватив его руку, шлепнула монету на его ладонь. «Ах ты, сучка!» – заорал Кантебиле и кинулся бы за билетершей по проходу между рядами. Я схватил его за плечо: «Спокойнее, спокойнее».
Я снова был в числе французов-зрителей, и в том же зале, где в прошлом апреле мы были с Ренатой. В 1955-м я жил в Париже и быстро понял, что этот город не для меня. Мне хотелось побольше теплоты, чем смеет ожидать здесь иностранец, и, кроме того, я все еще переживал гибель Демми. Впрочем, не время предаваться воспоминаниям. Начинался фильм.
– Пощупай карман, – сказал Кантебиле. – Жетон на месте? Без него мы пропали.
– На месте, на месте, не вертись.
– Отдай мне его. Позволь получить удовольствие от картины.
Я молча повернулся к экрану.
Под бравурную музыку пошли первые кадры, выдержанные в стилистике хроники двадцатых годов: первое покорение Северного полюса Амундсеном и Умберто Нобиле, которые на дирижабле совершают перелет из Скандинавии на Аляску. Я радовался: режиссер подобрал группу хороших комических артистов. Вот папа, благословляющий толпу со своего балкона. Вот Амундсен и Нобиле, товарищи и соперники. Маленькая девочка преподносит Амундсену букет цветов – Нобиле выхватывает его и выкидывает. Нобиле отдает одно распоряжение, Амундсен, в пику ему, отдает другое. Норвежцы ссорятся с итальянцами. Затем под знакомые звуки марша «Время – вперед!» мы оказываемся в сицилийской деревушке. Ретроспективные кадры накладываются на сегодняшнюю жизнь добродушного старичка, торговца мороженым, за которым местные ребятишки бегают гурьбой, любящего отца прелестной Сильвии Соттотутти. В молодости Кальдофреддо участвовал в двух перелетах, третий, под началом Нобиле, потерпел неудачу. Дирижабль упал, команду разбросало по арктическим льдинам. Получив радиосигналы от выживших, на помощь им движется русский ледокол «Красин». На каком-то банкете сильно подвыпивший Амундсен, о котором Гумбольдт разузнал решительно все, получает телеграмму о катастрофе и немедленно снаряжает чартерный самолет. Между ним и летчиком-французом возникает яростный спор. Пилот предупреждает, что машина перегружена, но Амундсен отдает команду лететь. Их самолет падает в море. Меня неприятно поразило, в каком комедийном духе трактуются трагические события. Мне вспомнилось, что мы с Гумбольдтом разошлись во мнениях. Он настаивал на том, чтобы подать их в комическом свете. Так оно и получилось. Самолет затонул, а сотни зрителей корчились от смеха. Не знаю, понравилось бы это Гумбольдту.