Следующие части фильма принадлежали по сценарию только мне. Пришлось провести соответствующие разыскания. В результате мое перо выписало сцены, где спасенный Кальдофреддо мучится виной за то, что ел человеческое мясо. На удивление русских моряков, он как безумный бегает по палубе «Красина», несет какой-то бред, пьет ледяную воду, кидается на стол с огромным ножом, бьется головой о переборки. Заподозривший неладное судовой врач выкачивает содержимое его желудка и находит под микроскопом волокна человеческой ткани. Затем следует ударная сцена. Сталин приказывает выставить их в стеклянном сосуде на Красной площади, как подтверждение того неоспоримого факта, что в условиях капиталистического общества люди пожирают друг друга. На площади реют красные знамена, гремят оркестры. Затем на экране появляется Муссолини, пришедший в ярость от этого известия, и невозмутимый Калвин Кулидж в Белом доме, который собирается соснуть после доброго обеда. Я смотрел эти кадры в полном восторге. Все это мое! Все родилось в моей голове, в Принстоне, штат Нью-Джерси, двадцать лет назад. Правда, меня не покидало ощущение, что картина не ах какое достижение, что Вселенная не огласилась перезвоном колоколов. И тем не менее… И тем не менее в ней что-то есть. Фильм доставлял удовольствие сотням и сотням тысяч, нет, миллионам зрителей. Конечно, тут есть и заслуга изобретательного режиссера и Джорджа Отвея, который великолепно играл Кальдофреддо. Этот англичанин лет тридцати пяти поразительно напоминал Гумбольдта. Когда я увидел, как он наподобие обезьяны в клетке бьется головой о стены каюты, меня пронзила мысль, что вот так же бился Гумбольдт, когда полиция увозила его в Белвью. Бедный бесшабашный, рыдающий, матюгающийся Гумбольдт! Какое множество талантов увяло в его груди! Сходство между мечущимся в каюте Отвеем и Гумбольдтом было столь велико, что я заплакал. Зал был в восторге, дикий хохот прокатывался от одного его конца в другой, а я громко рыдал. Кантебиле наклонился к моему уху, прошептал: «Вот это картина, а! Что я тебе говорил! Даже ты помираешь со смеху». Сейчас Гумбольдт покоится в могиле, а его душа находится в неведомой части мироздания, где души мертвых могут получить помощь только от нас, живущих на Земле, как получает от нас зерно население Бангладеш. Увы нам, которые рождаются от миллионов и миллиардов, как пузырьки в шипучке. Перед моим внутренним взором, словно в тумане, промелькнули живые и мертвые, промелькнуло все человечество, которое хохочет, когда на экране проходят картины трагедии людоедства, когда людей поглощают гигантские валы смерти, они гибнут в пожарах, сражениях, от голода. Потом мне привиделось, будто я лечу в непроницаемый мгле и вдруг оказываюсь над большим городом. Он поблескивал ледяными каплями далеко-далеко внизу. Я попытался угадать, приземлюсь или полечу дальше. Я полетел дальше.
– Все соответствует твоему сценарию? – спросил Кантебиле.
– В общем и целом – да. Правда, кое-что и своего добавили.
– О том, что добавили, ты особенно не распространяйся. Завтра ты должен быть в боевом настроении.
– Русские потом подтвердили то, что нашел судовой врач, выкачав содержимое желудка. Они проанализировали испражнения Кальдофреддо. У голодающего человека экскременты твердые и сухие. Кальдофреддо утверждал, что ничего не ел. Но анализы показали, что на льдине он не голодал.
– Это тоже можно было вставить в картину. Сталин приказал бы показать на Красной площади кусок говна.
Перед нами снова поплыли кадры сицилийской деревушки, где никто не подозревал, что добродушный старик, торгующий мороженым и играющий в деревенском оркестре, – людоед. Слыша негромкие звуки его трубы, я понял, как велика дистанция между его нехитрыми арпеджио и запутанностью его нынешнего положения. Счастлив тот, кому нечего сказать, кроме самых простых слов, и нечего сыграть, кроме самых незатейливых мелодий. Неужели еще встречаются такие люди? Было что-то неприятное в том, как Отвей надувает щеки и становится совсем похожим на Гумбольдта, настолько похожим, что я опасался увидеть на экране и себя. Мне показалось, что какие-то черты моего характера просматриваются в дочери Кальдофреддо. Сильвия Соттотутти играла личность болезненно-открытую и радостно ожидающую чего-то. Такие свойства я находил в себе. Мне не мешал коротконогий парень с низким лбом и квадратным подбородком, исполняющий роль ее жениха. Я видел в нем Флонзейли. Однажды мы с Ренатой посетили выставку мебели, и за нами по пятам шел какой-то тип. Должно быть, это и есть Флонзейли, решил тогда я. Мне даже почудилось, что он и Рената подали знак друг другу… Чтобы успокоить себя, я тут же подумал, что, как у миссис Флонзейли, у Ренаты в Чикаго будет весьма ограниченный круг знакомых и скудная светская жизнь.