Дениза сидела голая на кровати и быстрыми уверенными взмахами руки расчесывала волосы. За озером мерцали огни сталелитейных заводов. В свете лампы видна сажа, осевшая на листьях комнатного плюща. В нынешнем году была ранняя засуха. Сегодня ночью Чикаго задыхался от жары, на пределе мощности работали машины, обеспечивающие жизнедеятельность города, в Оуквуде громадными столбами вздымалось пламя, по улицам разносился пронзительный вой сирен полицейских, пожарных и санитарных машин. Тысячи гидрантов выбрасывали тонны воды, и инженеры с ужасом видели, как стремительно падает уровень воды в озере Мичиган. Кошмарная, смертоубийственная ночь, созданная для нападений и насилия. В переулках рыскают шайки подростков с ножами и пистолетами. А мягкоплечий чуткий мистер Чарлз только что увидел своего старого друга, жующего какую-то дрянь, умирающего на глазах, и с горя бежал, бросив «Лайф», береговую охрану, вертолеты и двух сенаторов. Бежал, ища утешения дома. Ради этого его жена разделась и расчесывала сейчас свои густые волосы. В ее больших серо-фиалковых глазах светились нетерпение, нежность, недовольство. Всем своим видом Дениза молча спрашивала, сколько еще я буду сидеть, скинув только ботинки, в кресле, пораженный в самое сердце, и старомодно переживать бог весть что. Женщина легковозбудимая и острая на словцо, она считала, что и горюю я не как все люди и у меня допотопные представления о смерти. Чаще всего она бывает права. «Знаю, почему ты хочешь жить в Чикаго. Потому что твои родители похоронены здесь». Едем мы куда-нибудь, и вдруг она весело выпаливает: «Смотри, еще одно кладбище!» Я вслушиваюсь в свое монотонное бормотание, различаю слова: любовь – лучшее средство избавиться от мыслей о бренности человека. Рядом на кровати – раздетая Дениза, недовольная, но готовая исполнить супружеский долг, а я даже галстука не снял. Знаю, что мои печали кого хочешь с ума сведут. Денизе надоело разбираться в моих чувствах, она считала их несерьезными. «Господи, ты опять за свое! Когда же кончатся эти сценические страсти? Не пойму, с чего тебя так тянет к прошлому. Сколько можно оплакивать мертвецов?» Дениза вспыхивала как девица, когда ее осеняла неожиданная мысль, и однажды заметила, что, проливая слезы над моими близкими, я одновременно старательно подравниваю лопатой могильный холмик. Метко сказано! Я действительно специализируюсь на биографиях, и мертвые – мой хлеб с маслом. Мертвые принесли мне французский орден и привели в Белый дом. (После смерти Джона Кеннеди наши связи с Белым домом оборвались, и Дениза безумно горевала по этому поводу.) Поймите меня правильно, я знаю, что привязанность и придирчивость сплошь и рядом идут рука об руку. Дурнвальд тоже любит меня и ругает. «Ибо Господь кого любит, того наказывает». Наказание замешано на любви. Дениза была готова утешить меня, когда я вернулся в полнейшем расстройстве чувств из-за Гумбольдта. Однако у Денизы острый ум, а язычок еще острее, это факт. (Поэтому я иногда зову ее Ребеккой.) Мое долгое сидение в кресле, естественно, действовало на нервы. Кроме того, она опасалась, что я не закончу статью для «Лайф». И справедливо опасалась.
Если я зациклился на смерти, почему ничего не предпринимаю в этом направлении? Бесконечно страдать – это ужасно. Таково было мнение Денизы. И я соглашаюсь с ним.
– Если ты так переживаешь за своего приятеля, почему ни разу не навестил его за много-много лет? И почему не подошел к нему сегодня?
Трудные вопросы, бьют в точку. От Денизы просто так не отделаешься.