– Что нам теперь делать?
– Надо выждать, – сказал я. – Может быть, следующая администрация через четыре года пустит нас в Белый дом.
Ситуация, по мнению моего друга, требовала серьезного разговора.
– Послушай, – поправляясь, начал я, – ты редактируешь поэтический раздел в «Арктурс», состоишь в штате «Хильдебранд и компания», являешься платным консультантом Фонда Белиша, преподаешь здесь, в Принстоне. У тебя договор на учебник современной поэзии. Кэтлин говорит, что ты ни в жизнь не отработаешь все авансы, хоть сто лет проживи.
– Напрасно завидуешь, Чарли. Если бы ты только знал, как шатко мое положение. Со стороны кажется – одно, другое, но все это мыльные пузыри. У тебя вроде бы ни договоров, ничего, а положение куда прочнее. А теперь еще эта политическая катастрофа.
Я чувствовал, что Гумбольдт побаивается своих соседей там, в сельской глуши. По ночам ему снилось, что они поджигают его дом, он отстреливается, они линчуют его и уводят жену.
– Что нам теперь делать? Каков наш следующий шаг?
Вопросы были риторические. В голове у него уже созрел план.
– Следующий шаг? К чему ты клонишь?
– Мы либо эмигрируем, либо скрываемся в безопасном месте.
– Можешь попросить у Гарри Трумэна политического убежища в Миссури.
– Не хохми. У меня есть приглашение из Свободного университета в Берлине – прочитать курс американской литературы.
– Это же замечательно!
– Что ты? В Германии опасно. Я не могу рисковать.
– Значит, надо скрыться. Ты уже выбрал место?
– Не «ты», а «мы». Ситуация архисложная. Ты бы сам почувствовал, если бы пошевелил извилинами. Если ты такой красивый, большеглазый и умный, думаешь, тебя не тронут?
Затем ему вздумалось разделаться со Сьюэллом.
– Сьюэлл, в сущности, – поганая крыса.
– Вот как? Я думал, вы старые друзья.
– Многолетнее знакомство – еще не дружба. А тебе он нравится? Он, видите ли, соизволил принять тебя. Он снизошел до тебя. Ты для него – ноль без палочки. Он даже не разговаривал с тобой – только со мной. Мне было обидно за тебя.
– Ты мне этого не говорил.
– Не хотел огорчать тебя. Не хотел, чтобы ты начинал здесь с неприятным чувством. Как ты думаешь, Сьюэлл – хороший критик?
– Разве глухой может настраивать рояли?
– Однако проницательный, паршивец. Проницательный и коварный. Такого недооценивать не следует. Он настоящий борец. Стать профессором, не имея даже степени бакалавра-гуманитария… это уже кое о чем говорит. Его отец зарабатывал на жизнь ловлей омаров, а мать была прачкой. Еще шила воротнички а-ля Кеттридж и выклянчила в университетской библиотеке кое-какие льготы для сынка. Он поступил в Гарвард сосунком, а вышел оттуда мужем. Теперь этот выскочка – джентльмен, англосакс, протестант и командует нами. Мы с тобой повышаем его престиж. Два еврея в подчинении делают его важной персоной.
– Ты хочешь, чтобы я имел на него зуб? Зачем?
– Ну конечно, ты сам высокомерен до чертиков. Мы, видите ли, выше мелочных обид. Сьюэлл – сноб, а ты сноб вдвойне. Интраверт, ищущий вдохновение внутри себя, никакой связи с внешним миром. Поцелуй меня в задницу, говоришь ты внешнему миру. – Гумбольдт совсем разошелся. – А думать о деньгах и положении, об успехах и неудачах, об экономике и политике ты милостиво предоставляешь нам, жалким людишкам вроде меня. Чихать ты хотел на такие вещи.
– Допустим. Но что в этом плохого?
– А то плохо, что взваливаешь на меня все прозаические обязанности. А сам сидишь, развалившись, как восточный владыка, и наблюдаешь. Ни одна муха не посмеет сесть на Иисуса Христа. Ты на ничейной земле и в ничейном времени, ты не с евреями и не с гоями. Ты чей, Чарли? Пусть кто хочет ищет ответ на этот вопрос. Ты – свободная независимая личность! Паршивец Сьюэлл вел себя оскорбительно, и тебя это задело, не отрицай. Но обращать внимания не хочешь, потому как втихомолку грезишь о своей космической судьбе. Признайся, какую нетленку сейчас ваяешь?
В таком русле текли мои воспоминания в эти утренние декабрьские часы с холодной голубизной за окном, пока я лежал на своем роскошном диване. Шумно гудели обогревательные устройства огромного чикагского здания. Я мог бы обойтись и без них, хотя отнюдь не против достижений современного инженерного искусства. Перед моим мысленным взором стоял Гумбольдт в принстонском кабинете. Я был сосредоточен на этом видении.