– У меня счет в «Зерновой бирже». Ну где же твоя чековая книжка?
– В пальто.
– Тащи ее сюда.
Я принес потрепанную зеленую книжицу с загибающимися уголками.
– Я ошибся. Мое состояние – целых девять долларов.
Гумбольдт достал из кармана пиджака свою чековую книжку и выдернул одну из авторучек. Он был увешан перьевыми и шариковыми ручками как патронташем.
– Ты что делаешь, Гумбольдт?
– Я даю тебе carte blanche снять в любое время с моего счета любую сумму. Подписываю пустой бланк на твое имя. И ты такой же выпиши мне. Не указывай ни суммы, ни даты, только напиши: «Выдайте фон Гумбольдту Флейшеру…» Садись и пиши.
– Зачем? Не нравится мне это.
– Какая разница, если у тебя на счету всего девять долларов?
– Не в деньгах дело…
– Верно, не в деньгах. В этом весь смысл. Когда прижмет, указывай любую сумму и греби наличные. То же относится ко мне. Поклянемся, как друзья и братья, не злоупотреблять этой возможностью. Воспользоваться ею только в случае крайней необходимости. Это будет заначка на черный день. Ты пропустил мимо ушей мои слова насчет взаимовыручки. Вот тебе доказательство. – Гумбольдт навалился на стол грудью и дрожащей рукой накорябал на листке мое имя.
Я тоже едва владел собой. Рука дергалась, на кончиках пальцев словно обнажились нервы.
Затем Гумбольдт поднял грузное тело с вращающегося кресла и дал мне чек в «Зерновой банк».
– Нет-нет, не в карман, это опасно, – сказал он. – Спрячь его понадежнее. Мой чек – это ценность.
Мы обменялись рукопожатиями, пожали друг другу все четыре руки.
– Ну, теперь мы по-настоящему братья, – сказал он. – Между нами кровный союз.
Через год на Бродвее на ура пошла моя пьеса, и Гумбольдт заполнил бланк чека и снял порядочную сумму. Он утверждал, что я обманул, предал его, нарушил кровный союз, что сговорился с Кэтлин и натравил на него полицию. На него надели смирительную рубашку и отвели в Белвью. Я тоже приложил руку, за это меня следовало наказать. Гумбольдт и наказал, предъявив мне штраф на сумму в шесть тысяч семьсот шестьдесят три доллара пятьдесят восемь центов, которую снял с моего счета в «Чейз Манхэттен».
Что до чека, который он выписал мне, я засунул его под стопку рубашек и больше не видел. Чек пропал.
Я начинал раздражаться. Память работала вовсю, на меня плотным артиллерийским огнем обрушился град давних Гумбольдтовых обвинений и оскорблений и нескончаемая череда сегодняшних забот и тревог. Чего я лежу? Надо же готовиться, на носу полет в Милан. Мы с Ренатой отправляемся в Италию. Рождество в Милане, разве это не прелесть?! До отъезда придется еще быть на судебном заседании – судья Урбанович требует личного присутствия сторон. Разумеется, предварительно следует посоветоваться с Форрестом Томчеком, адвокатом, защищающим мои интересы в процессе, который затеяла Дениза, дабы отсудить у меня деньги, все до последнего цента. Кроме того, иск, предъявленный мне налоговым ведомством; надо обсудить это малоприятное дело с бухгалтером Мурра, моим финансовым советником. Со дня на день из Калифорнии нагрянет Пьер Текстер – якобы поговорить о «Ковчеге», а на самом деле – еще раз доказать, что он был прав, отказавшись платить по тому злополучному кредиту, который я частично обеспечил из собственного кармана. Доказывая, он распахнет передо мной всю душу, а распахнув, будет ждать того же самого от меня, ибо кто я такой, чтобы не распахнуть душу перед другом? Встал вопрос и о разбитом «мерседесе»: что с ним делать? Продать или заплатить за ремонт? Я был почти готов бросить его как железный лом. А тут еще Рональд Кантебиле со своими претензиями. Он мог позвонить с минуты на минуту.
И все же я сдерживал настойчивый напор мыслей о безотлагательных делах. Преодолел порыв вскочить с дивана и засучить рукава. По-прежнему лежал на диванных подушках с гусиным пухом – интересно, сколько птиц ощипано для одного дивана? – и вспоминал Гумбольдта. Упражнения на укрепление воли не пропали даром. Как правило, предметом моих медитаций были цветы – букет роз, выплывший из прошлого, или строение растений. У женщины с мужским именем Исав я купил большую книгу по ботанике и погрузился в морфологию цветов. Не хочу быть верхоглядом и фантазером.
Сьюэлл – антисемит? Чепуха. Пустая выдумка, выгодная Гумбольдту. Правда, в нашем кровном братстве и наших обещаниях было что-то настоящее: кровное братство отражает реальное желание. Но не вполне настоящее.
Я вспомнил, сколько раз мы с Гумбольдтом советовались и обменивались мнениями, прежде чем мне идти к Рикеттсу. В конце концов я сказал: «Хватит, больше ни одного слова. Чувствую, что я готов». Демми Вонгель тоже поднатаскала меня. В то утро она придирчиво осмотрела, как я одет, и отвезла меня на такси на Пенсильванский вокзал.