– Кафедру поэзии для Гумбольдта, – заключил я.
– Кафедру поэзии? Грандиозная идея! – воскликнул Рикеттс. – Я лично обеими руками «за», да и остальные тоже. Правда, есть маленькое «но». Если бы у нас были деньги! Мы же бедны как церковные крысы. Кроме того, это новая административная единица. Для нее нужны смета, штатное расписание. С бухты-барахты такие вещи не делаются. Необходимо приложить определенные организационные усилия…
– Как обычно учреждаются новые кафедры?
– Обычно на частное пожертвование или вклад какого-нибудь фонда. Пятнадцать – двадцать тысяч в год. Программа, как правило, составляется на двадцать лет. С учетом пенсионного фонда это полмиллиона долларов. Таких денег у нас нет, дорогой Чарли. До чего же обидно, что не можем пригласить Гумбольдта. Просто сердце разрывается.
Рикеттс заметно повеселел! Без усилий с моей стороны память вызвала из прошлого его седой бобрик, карие глаза-бусины, розовые щеки.
Вот и все, подумал я, когда мы обменялись прощальным рукопожатием. Отделавшись от меня, Рикеттс стал сама сердечность.
– Если б у нас были деньги! – повторил он.
Я знал, что Гумбольдт пребывает в лихорадочном ожидании, но не спешил. Я стоял на свежем воздухе под кирпичной аркой, и со всех сторон по дорожкам из плитняка и по газонам сбегались ко мне белки-попрошайки. Было ветрено и сыро, ветви в колечках и овалах скупого солнечного света. Бледное лицо Демми Вонгель. Ее пальто с куньим воротником. Ее зовущие, касающиеся друг друга колени и остроносые туфельки, как у сказочной принцессы, ее раздувающиеся ноздри, которые говорили как глаза, и ее жадное дыхание, когда она целовала меня, обхватив за шею рукой в тугой перчатке, и говорила: «У тебя все получится, Чарли. Замечательно получится». Мы прощались на перроне Пенсильванского вокзала. Такси ждало ее на улице.
Гумбольдт вряд ли бы согласился с ней.
Удивительно, но я оказался не прав. Когда я ступил на порог его кабинета, он попросил своих студентов уйти. Благодаря ему они бредили литературой и постоянно толпились около него со своими рукописями.
– Джентльмены, – объявил он, – расписание сдвигается на час вперед. Лекция не в одиннадцать, а в двенадцать. Семинар – в три тридцать вместо двух тридцати.
Я вошел. Он запер дверь. В комнате стоял запах книжных переплетов и табака.
– Ну? – спросил он.
– У него нет денег.
– Он не сказал «нет»?
– Ты знаменит, нравишься ему, он в восторге от тебя и мечтает видеть тебя на факультете, но на новую кафедру у него нет денег.
– Он так и сказал?
– Так и сказал.
– Теперь он у меня на крючке! Да, Чарли, он попался!
– Каким образом на крючке? Каким образом попался?
– Самым элементарным! Он не сказал «нет», не сказал «ни при каких условиях», не послал тебя к чертям собачьим. Он спрятался за бюджет. Хо-хо! – негромко, не разжимая мелких зубов и словно задыхаясь, хохотнул Гумбольдт, окутанный облаком табачного дыма. Он был похож сейчас на Матушку Гусыню. Корова перепрыгнула через луну, собачонка залилась от смеха. – В условиях монополистического капитала, – продолжал Гумбольдт, – на творческую личность смотрят как на жалкую скотину. Но эта фаза истории кончается… – Даже если это верно – какое это имеет отношение к нашему делу? – Нам с тобой надо кое-где побывать.
– Где именно?
– Потом, все потом… Но ты все-таки молодец. – Гумбольдт начал собирать портфель – он всегда так делал в ответственные моменты. Щелкнул замком, откинул измятую крышку, стал вытаскивать из портфеля книги, газеты, рукописи, пузырьки с лекарствами. От нетерпения Гумбольдт переступал ногами – казалось, будто ему коты вцепились когтями в края брюк. Потом так же торопливо начал запихивать в портфель другие книги, рукописи, пузырьки. Снял с вешалки широкополую шляпу. Подобно герою немого кино, собирающемуся в большой город со своим изобретением, Гумбольдт был готов отбыть в Нью-Йорк.