– Напиши объявление студиозусам. Буду завтра, – сказал он.
Я проводил друга до станции. Но он больше рта не раскрыл – думал. На платформе Гумбольдт вспрыгнул на ступеньку допотопного вагона, сквозь грязное окно помахал мне рукой.
Я мог бы вернуться в Нью-Йорк вместе с ним, поскольку приехал только ради разговора с Рикеттсом. Но когда у человека мания, лучше оставить его в покое.
Так, удобно растянувшись в шерстяных носках на диване (и попутно подумав, что ноги у мертвецов в могиле – Гумбольдтовы ноги! – ссыхаются, как табачный лист), я, Ситрин, наперекор кипящему котлу жизни, сосредоточенно размышлял над тем, как сорвалась и падала звезда моего вдохновенного вздорного друга. Его талант не пошел ему на пользу, и теперь мне приходилось думать, что делать с талантом в наши дни и в нашем столетии. Как уберечь душу от проказы? Казалось, именно на меня возложена эта тяжелейшая задача.
Медитация протекала обычным путем. Я мысленно пошел по следам Гумбольдта. Вот он выходит в тамбур покурить. Вот он энергично и целеустремленно пересекает громадный зал Пенсильванского вокзала, увенчанный запылившимся стеклянным куполом. Вот он садится в такси. Можно поехать и на метро, но сегодня каждый миг необычен, не имеет прецедента. Необычен потому, что Гумбольдт не может положиться на разум. Разум работает короткими циклами – то он есть, то его нет. Что, если в один прекрасный день разум уйдет и не вернется? Что ему тогда делать? В таком случае им с Кэтлин понадобится пропасть денег. Однажды Гумбольдт сказал мне, что в кресле заведующего кафедрой можно быть полным психом – все равно никто не заметит. Ах, Гумбольдт, Гумбольдт! Ты мог бы стать… нет, у тебя действительно была тонкая натура!
Гумбольдт парил. Им овладела идея дойти до самого верха. Когда он дойдет, там, наверху, при всех изъянах сердечности, моего приятеля встретят, внимательно выслушают и поймут его, Гумбольдта, резон.
Гумбольдт шел к Уилмору Лонгстаффу, знаменитому Лонгстаффу, князю высшего образования в Америке. Сравнительно недавно его назначили председателем нового Фонда Белиша, который богаче Фонда Карнеги и Рокфеллеровского фонда. Лонгстафф распоряжался сотнями миллионов, идущими на образование, научные исследования, искусство, социальные программы. Гумбольдт уже имел синекуру от фонда. На теплое местечко его устроил старый приятель Хильдебранд, плейбой, издатель поэтов-авангардистов, сам поэт. Он заприметил Гумбольдта еще в колледже, пришел в восторг от его стихов и анекдотов, стал опекать и сейчас зачислил редактором в штат «Хильдебранд и компания». Понося патрона, Гумбольдт понижал голос.
– Он даже у слепых ворует, слышал? Ассоциация незрячих присылает в качестве благотворительного жеста карандаши – так он их прикарманивает, представляешь? А сам ни цента ни разу не внес.
Мне, помнится, пришла тогда в голову давняя поговорка: «Бережливость без скупости – богатство без глупостей».
– Так-то оно так, но Хильдебранд все равно жуткий жадина. Попробуй пообедать у него в доме – голодом уморит. Как ты думаешь, почему Лонгстафф платит Хильдебранду тридцать тысяч? Только за составление писательских программ? Я тебе скажу: благодаря мне. Фонд имеет дело не с самими поэтами, а с человеком, обучающим поэтов. Вот и получается, что Хильдебранд гребет тридцать тысяч ни за что, а я вкалываю и получаю всего восемь тысяч.
– Не так уж плохо для левой работы, а?
– Дешевый прием – апеллировать к справедливости, дорогой! Меня бесстыдно угнетают, а ты заявляешь, что у меня есть какие-то права и привилегии, которых нет у тебя. То есть тебя угнетают вдвойне. Хильдебранд использует меня на полную катушку. Он рукописей вообще не читает – вечно в увеселительном плавании или на горнолыжном курорте в Солнечной долине. Без моих рекомендаций он печатал бы бумагу для сортира. Без меня быть бы ему миллионером-мещанином. Благодаря мне он хоть полистал Гертруду Стайн и Элиота. Благодаря мне он может подкинуть Лонгстаффу пару идей. А мне даже разговаривать с Лонгстаффом запрещено.
– Не может быть!
– Еще как может! У Лонгстаффа даже лифт персональный. Никто из рядовых сотрудников в его кабинете вообще не был. Я иногда вижу, как он приезжает или уезжает, но держусь на отдалении.
Много лет спустя я сидел рядом с Уилмором Лонгстаффом на вертолете береговой охраны. Он давно вышел в отставку, постарел, о нем стали забывать. А первый раз я видел его в пору взлета, он выглядел как кинозвезда или генерал с пятью звездами на погонах, как «Князь» у Макиавелли, как Аристотелев человек с деятельной душой. Классики помогали ему бороться с плутократами и технократами. Благодаря ему иные влиятельные в стране люди цитировали Платона и Гоббса. Под его влиянием в залах, где заседают руководители авиалиний, торгово-промышленных компаний и бирж, разыгрывались древнегреческие трагедии. Истины ради следует признать, что во многих отношениях он был первоклассным специалистом, выдающимся деятелем образования и даже благородным человеком. Быть может, при менее привлекательной внешности ему жилось бы легче.