Так или иначе, Гумбольдт решился на смелый шаг, как это делали герои в старых фильмах, прославляющих американский успех. Несмотря на запрет, он вошел в кабину персонального лифта Лонгстаффа и нажал нужную кнопку. Высокий, обходительный, он появился в приемной ниоткуда и назвал секретарше свое имя. Нет, он не записан на прием (я видел, как в этот момент на его лицо и поношенный пиджак лег отблеск солнечного света), но его зовут фон Гумбольдт Флейшер. Имя подействовало. Лонгстафф велел пустить его, был рад познакомиться с Гумбольдтом – он сам сказал мне об этом во время полета, и я поверил ему. Мы сидели в спасательных жилетах оранжевого цвета, к каждому жилету прилагался нож – вероятно, для того, чтобы сражаться с акулами, если упадешь в воду. «Я читал его баллады, – говорил мне Лонгстафф. – У него большой талант». Я знал, что в глазах Лонгстаффа англоязычная поэзия кончилась на «Потерянном рае», но питал слабость к громким фразам. Он хотел сказать, что Гумбольдт, несомненно, поэт и обаятельный мужчина. Да, мой друг был таким. В кабинете Лонгстаффа его, должно быть, трясло от нахлынувшей злости и распирала буйная, до потемнения в глазах и колотья в сердце, энергия. Он будет не он, если не убедит Лонгстаффа, не облапошит Рикеттса, не вставит перо Сьюэллу, не натянет нос Хильдебранду, не перехитрит судьбу, которая не предназначила ему Принстон. Айк побил Стивенсона, тот покатился вниз, зато мой друг возносился в кресло заведующего кафедрой и выше.
Лонгстафф в ту пору был в силе. Он умел надавить на попечителей, завораживая их изречениями Платона, Аристотеля, Фомы Аквинского. И вероятно, ждал момента, чтобы свести некие счеты с Принстоном, ядром всей системы американского высшего образования, в которую метал огненные стрелы. Из «Дневников» Икеза известно, что Лонгстафф подлизывался к президенту. Во время предвыборной кампании сорокового года ему хотелось баллотироваться вместо Уоллеса, а в сорок четвертом – вместо Трумэна. Он мечтал стать вице-президентом и, может быть, президентом. Но президент водил его за нос: подавал надежды, а потом тянул до бесконечности. Это очень похоже на Рузвельта. В этой связи я симпатизировал Лонгстаффу (честолюбцу и правителю-деспоту, каким я считал его в глубине души).
Вертолет мотался над Нью-Йорком, а я вглядывался в постаревшего, но все еще красивого доктора Лонгстаффа и пытался представить, каким он видел Гумбольдта. В его глазах мой друг воплощал, вероятно, американского Калибана, который, огрызаясь, сочиняет оды на клочках грязной бумаги из рыбной лавки. Лонгстафф не чувствовал литературу, зато он обрадовался, когда Гумбольдт объяснил причину своего визита. Он хотел, чтобы Фонд Белиша финансировал для него кафедру поэзии в Принстоне. «Правильно! Это то, что нужно!» – воскликнул Лонгстафф и, вызвав секретаршу, продиктовал письмо. Через несколько минут у Гумбольдта была подписанная копия. С бокалами мартини в руках они смотрели на Манхэттен с высоты шестидесятого этажа и обсуждали птичью образность у Данте.
Выйдя от Лонгстаффа, Гумбольдт взял такси и помчался в Деревню навестить некую Джинни, девицу из Беннингтона, с которой мы с Демми Вонгель познакомили его. Он забарабанил в ее дверь и сказал: «Это фон Гумбольдт Флейшер. Мне нужно видеть тебя». Хозяйка пустила его, и он с места в карьер предложил ей лечь с ним в постель. Джинни потом рассказывала: «Шуму было – представить не можете! Он гонялся за мной по всей квартире. Я боялась, что он подавит моих щенят». Ее такса только что дала приплод. В конце концов Джинни заперлась в ванной, а Гумбольдт кричал: «Ты понимаешь, от чего ты отказываешься, дуреха? Я же поэт, у меня здоровенный ствол». «Я чуть не померла со смеху, – говорила Джинни Демми Вонгель. – Все равно не почувствовала, какой он там у него».
Когда я спросил Гумбольдта об этом случае, он сказал:
– Мне надо было отметить это событие? Надо. Я думал, беннингтонские девчушки действительно охочи до поэтов. Не тут-то было. Джинни – хорошая баба, но холодышка. Не заводится, понимаешь? Замороженный крем на хлеб не намажешь.
– Побежал искать размороженную?
– Не-е, решил отпраздновать без эротики. Навестил кое-кого из ребят.