Из Белвью Гумбольдт позвонил мне в «Беласко». Голос его дрожал, он задыхался от злости.
– Ты ведь знаешь, где я? Так вот, Чарли, это тебе не литература, а реальная жизнь.
Я сижу в театре, пребываю в мире иллюзии, тогда как он, Гумбольдт, заперт в лечебнице – он это хотел сказать?
Но Гумбольдт не был настоящим поэтом. Одно название, что поэт. Он разыгрывал мелодраму «Агония американского артиста». Однако народ не видел и не слышал его. Народ прислушивался к верхам: «Внимание, сограждане, если вы забудете о материальных интересах и нормальных жизненных занятиях, то в конце концов попадете в Белвью, как этот несчастный чудак».
Сейчас Гумбольдт держал ответ в клинике и устраивал дикие сцены. Он открыто обвинял меня. Любители скандалов ликовали, когда упоминалось мое имя.
Через несколько дней в «Беласко» пришел частный сыщик Скаччиа. Он принес мне записку от Гумбольдта. Тот требовал деньги, собранные для него Демми, и требовал немедленно. Мы столкнулись с мистером Скаччиа в каменном коридоре служебного входа. На ногах у него были летние сандалии и страшно замусоленные белые шелковые носки. Уголки рта тоже были чем-то запачканы.
– Деньги находятся на хранении у мистера Симкина с Пятой авеню. Предназначены только на лечение, – сказал я.
– Видать, на психиатра? Вы думаете, у мистера Флейшера поехала крыша?
– Я не ставлю диагнозы, у меня другая профессия. Скажите Гумбольдту, чтобы он обратился к Симкину.
– Мистер Флейшер – гений. Гениям лечение ни к чему.
– Вы читали его стихи?
– Как факт. Вы не очень-то заноситесь… Вы считаете его корешем, значит, должны помочь ему. Он любит вас, несмотря ни на что. А вы?
– Вам-то какое дело?
– Как какое? Он меня нанял. Для клиента я…
Если не дать этому типу денег, думал я, он скажет Гумбольдту, что я считаю его сумасшедшим. Мне захотелось пристукнуть мистера Скаччиа на месте. Справедливость на моей стороне. Схвачу шантажиста за горло и задушу. Боже, какое это было бы удовольствие! И никто не осудил бы меня за это. Сдерживая смертоубийственный порыв, я опустил глаза.
– Мистер Флейшер должен объяснить мистеру Симкину, на что ему нужны деньги. Их не для вас собирали.
Затем последовала серия звонков Гумбольдта.
– Копы засунули меня в смирительную рубашку. Ты к этому руку не приложил, братец? И избили вдобавок! Слышишь, ты, поганый Томас Гоббс!
Я понял намек: Гоббс добивался власти.
– Я стараюсь тебе помочь… – начал я, но он уже положил трубку. Через минуту телефон зазвонил снова.
– Где Кэтлин?
– Не знаю.
– Я видел, как вы разговаривали, когда она вешала чулки. Отлично ты знаешь! Слушай меня, красавчик, хочешь заграбастать мои денежки? Для этого и отправил меня к придуркам в белых халатах?
– Тебе нужно успокоиться, вот и все.
Потом Гумбольдт позвонил еще раз. День был серенький, жаркий. Я жевал сандвич с консервированным, отдающим жестью тунцом в греческом кафетерии через дорогу от «Беласко», когда оттуда пришли и позвали к телефону. Разговаривал я из уборной примы.
– Я беседовал с юристом! – кричал Гумбольдт. – Я по суду взыщу с тебя эти деньги! Ты жалкий обманщик, мошенник, шарлатан, предатель, иуда. Запрятал меня сюда, а блядюшка Кэтлин устраивает оргии. Я обвиняю тебя в присвоении чужого имущества!