Демми Вонгель, которая и так опекала меня, взялась за Ситрина всерьез. Она была моим инструктором, администратором, поваром, начальником, постельным партнером. Она сократила свои академические часы и была занята по горло. Демми не пускала меня навестить Гумбольдта в Белвью. Мы страшно ссорились из-за этого. Она считала, что мне тоже надо показаться психиатру. «С тобой что-то происходит, – говорила Демми. – Внешне ты собран, спокоен, но внутри-то кипишь от возбуждения и разваливаешься на части». Она послала меня к светилу по имени Элленбоген, автору поучительных руководств по сексу и непременному участнику телебесед на эту тему. Не сходящая с длинного сухого лица ухмылка, индейские скулы, торчащие зубы, как у ревущей лошади в «Гернике» Пикассо, – таков был его внешний облик. Чтобы освободить пациента от комплексов, он первым делом оглоушивал их. Лекарственной кувалдой служила ему мысль о разумности и необходимости чувственного наслаждения. Действовал Элленбоген решительно и жестко, как и подобает обитателю Манхэттена, но не переставал улыбаться. С нью-йоркской выразительностью он рассказывал о своей методе. Жизнь коротка, говорил он, и мы обязаны компенсировать эту краткость частым интенсивным сексом. Элленбоген не знал, что такое дурное настроение или угрызения совести, ни на что не обижался, отвергал гнев и агрессивность. Эти эмоции плохо сказываются на совокуплении. Книги на его полках подпирали бронзовые фигуры сплетенных пар. Воздух у него в кабинете был тяжелый. Темная деревянная обшивка на стенах, глубокие кожаные кресла. Во время наших сессий он растягивался на диване, подложив под ноги подушечку, и засовывал обе руки за пояс (неужели нежил свой прибор?). Окончательно расслабившись, Элленбоген без стеснения испускал порядочное количество газов. К спертому воздуху кабинета добавлялись новые запахи, которые, как ни странно, шли на пользу цветам.
– Вы, молодой человек, страдаете комплексом вины, – говорил он мне. – Отсюда депрессия. Вы – муравей, мечтающий быть кузнечиком. Вам вреден успех. По-моему, меланхолия с эпизодическими приступами веселости. Женщины, должно быть, гоняются за вами. Мне бы ваши возможности. Актрисы, как я понимаю? Позвольте женщинам доставить вам удовольствие. Им только это и нужно. Самый акт для них менее важен, чем возможность проявить свою нежность.
Чтобы преодолеть мою неуверенность в себе, Элленбоген делился со мной собственным сексуальным опытом. Одна дама с глубокого юга увидела его по телевизору и поехала на север специально, чтобы переспать с ним. Получив то, ради чего приехала, она сказала с радостным вздохом: «До чего же он хорош в постели! – подумала я, увидев тебя в ящике. Слава Богу, я не ошиблась». Я, естественно, рассказал Элленбогену о Демми Вонгель, и он заочно невзлюбил ее. «Да, положеньице… – сказал он, пососав десны. – Та еще штучка. Замуж хочет, даю голову на отсечение. Преждевременное развитие. Симпатичная девчушка. И сто килограммов в тринадцать лет. Жадная до жизни. Своенравная. Властолюбивая. Такая заживо заглотает».
Демми не догадывалась, что направила меня к своему врагу. Каждый день она втолковывала мне: «Чарли, нам пора пожениться» – и готовилась к большому церковному венчанию. Демми говорила о подвенечном платье и фате, о каллах и фотографиях, пригласительных билетах с тиснением и визитках на утро. Шафером и подружкой невесты она хотела видеть Литлвудов. Я не стал рассказывать ей о предложении Литлвуда – по эскимосскому обычаю поменяться на ночь женщинами. Намерение нашего принстонского хозяина не шокировало бы ее, а только рассердило.