– Ну что ж, спасибо, что заскочили, миссис Паломино. Но сейчас простите меня. Мне скоро нужно ехать, а я еще не брился и не завтракал.
– Чем бреешься, электрической или безопасной? – спросил Кантебиле.
– «Ремингтоном».
– Из электрических лучше всего «Аберкромби и Фитч». Я, пожалуй, тоже побреюсь. Что у тебя на завтрак?
– Ограничиваюсь йогуртом. Но вам могу предложить что-нибудь другое.
– Не, мы только что поели. А ты только йогурт? Без ничего? А как насчет яичка вкрутую? Полли мигом сварит. Полли, поди на кухню, свари Чарли яйцо. Зачем, говоришь, выбираешься?
– Позвонили из суда, просили приехать.
– А насчет «мерседеса» не расстраивайся. Я тебе три таких достану. Большой человек не должен обижаться из-за такой мелочи, как машина. Все образуется… Слышь, почему бы нам не встретиться после суда? Посидим, выпьем. Тебе самому захочется принять. Кроме того, поговоришь еще. А то молчишь все. Это тебе вредно. – Кантебиле устроился еще удобнее. Закинув обе руки на спинку дивана, он всем своим видом показывал, что его не прогонишь. Вдобавок ему явно хотелось поделиться сладостным ощущением близости с хорошенькой Полли, хотя я сильно сомневаюсь, что он преуспел в этом занятии. – Нет, такая жизнь тебе не годится, – сказал Кантебиле. – Я видел мужиков после одиночки, знаю, как они выглядят. И какого рожна ты поселился на Южной стороне, среди трущоб? Только потому, что у тебя на Мидуэй есть высоколобые дружки? Ты говорил о профессоре Ричарде – как его?
– Ричард Дурнвальд.
– Он самый. Еще рассказывал, как какой-то головорез погнался за тобой на улице. Не, тебе нужна квартира поближе к Северной стороне, в высотке с хорошей охраной и подземным гаражом… У тебя хоть пистолет есть?
– Нет.
– Вот-вот, об этом я и говорю! Ты что, не соображаешь, что к чему? Не соображаешь, что сейчас в Чикаго хуже, чем в форте Дирборн. Разве не читал, что у краснокожих томагавки были и ружья, а у белых ничего? На прошлой неделе газеты писали, что одному таксисту морду прострелили – видел? Ему теперь целый год ряшку ремонтировать. Неужели после этого тебе не хочется прострелить башку бандиту, который нападает на тебя? Хочешь, дам тебе пистолет? Не надо, говоришь? Ну, значит, совсем сдал. Тогда я не понимаю, как ты вообще с бабой справляешься. Эх вы, мягкотелые иисусики, смотреть на вас тошно! Форрест Томчек и людоед Пинскер тебя с потрохами съедят. Слабое утешение, что ты выше их. – Кантебиле сунул руку за пазуху. – Вот пистолет, бери!
Я питаю непонятную слабость к таким субъектам, как Кантебиле. Не случайно барон фон Тренк из моей бродвейской пьесы, которая принесла мне большие деньги за экранизацию, ставшие желанной добычей хищников, жаждущих крови, тех самых, с кем я встречаюсь сегодня, тоже человек экспансивный, импульсивный, громогласный, с кашей в голове. Такой тип людей начинает пользоваться успехом у среднего класса. Ринальдо костит меня за упадничество, за уснувшие инстинкты. Я и не думаю защищаться. Его идеи восходят, вероятно, к Жюльену Сорелю, хотя он, конечно же, не читал Стендаля. Убежденные сторонники этих идей призывают к насилию, чтобы встряхнуть буржуазию, воскресить ее дерзость и мужество. Это налетчики-смертники, политические террористы, захватывающие заложников и расстреливающие толпы людей, арафаты разных мастей, о которых постоянно читаешь в газетах и которых показывают по телевидению. Кантебиле отчасти походил на этих людей, так как неистово проводил в жизнь некий человеческий принцип, не до конца понятный ему самому и мне тоже. Почему мне неинтересно общение с людьми моего умственного уровня? Чем меня привлекают эти оголтелые субъекты? Очевидно, они что-то дают мне. А может быть, в том и состоит особенность современного капиталистического общества с его приверженностью идее личной свободы для каждого, что оно симпатизирует смертельным врагам ведущего класса, как определяет верхушку Йозеф Шумистер, и даже субсидирует их, сострадает бедным и больным, готово разделить их трудности и горести. Люди думают, что терпимость по отношению к преступникам и психопатам дает им ощущение морального превосходства. Понять другого – вот новый завет. Понять и простить. Что до широких масс, миллионы, рожденные в нужде, теперь имеют собственные дома со всеми удобствами и бытовой техникой. Держась за земные блага, они затаились в своих норах и пережидают социальные потрясения. Они часто бывают недовольны, но мирятся с существующим порядком и не воздвигают на улицах баррикады. Они терпеливо сносят обиды и несправедливость, упорно и упрямо надеясь пережить тяжелые времена. Главное – не раскачивать лодку! Кажется, я понимаю их состояние и не вижу ничего хорошего в том, чтобы стрелять из пистолета. Как будто с пистолетом в руке я могу вырваться из сети проблем, и основная проблема – моя собственная натура!