– Ладно, хватит! Не морочь голову! А это что за чудище – «Триумф терапевтики»?
В силу разных причин я люблю, когда меня расспрашивают о книгах. Я действительно много читаю. Помню ли я, что читаю? Посмотрим. Я закрыл глаза и начал:
– В этой книге говорится, что психотерапевты могут стать духовными вождями человечества. Что близится катастрофа. Гете опасался, что современный мир превратится в одну огромную клинику для душевнобольных. Не останется ни одного здорового человека. Та же мысль красной нитью проходит в пьесе Жюля Ромена «Нок, или Торжество медицины». Не есть ли ипохондрия изобретение медиков? Этот писатель полагает, что, когда культура не в силах избавить человека от ощущения пустоты и страха, к которому он расположен, приходят доктора и начинают склеивать, соединять, скреплять наши распадающиеся тела и души. Или, как выражается критик Гумбейн, вторичное сырье подвергается переработке на кушетке психоаналитика. Такой взгляд на мир более пессимистичен, чем даже у Великого инквизитора из романа Достоевского. Великий инквизитор говорил, что человек слаб, ему нужен хлеб, он не выносит свободы, надеется только на чудеса и на власть. Но естественная предрасположенность к ощущению пустоты и страха еще хуже, гораздо хуже, поскольку означает, что человечество сошло с ума. Кому удавалось обуздать это безумие, так это церкви…
Кантебиле снова прервал меня:
– Вот видишь, Полли. Я тебе о том и говорю… Хорошо, а это что – «Между смертью и возрождением»? – продолжил он допрос.
– Это Рудольф Штейнер, – отвечал я. – Замечательная книга. О том, как душа проходит врата смерти. У Штейнера несколько иначе, чем в Платоновом мифе…
– Во дает, а? Стоит задать вопрос, и он сразу заводится. Слышь, Полли, что, если Чарли устроит представление в каком-нибудь ночном заведении, хотя бы в клубе «У Келли»?
Карие, с рыжинкой глаза Полли смотрели на меня.
– Не согласится он.
– Все зависит от того, как его сегодня раздраконят в суде – здорово или не очень. Знаешь, Чарли, когда мы к тебе ехали, мне одна мыслишка в голову пришла. Давай запишем на пленку, как ты читаешь свои статеечки, а кассеты будем рассылать по колледжам и университетам. Хотя бы ту, о Бобби Кеннеди. Я ее от нечего делать в «Эсквайре» прочел, когда в Ливенуорте срок отбывал. Или же «В память Гарри Гудини». Но только не эту, «Великие зануды современности». Ее я не одолел.
– Там видно будет.
Когда в Чикаго тебе предлагают войти в денежное дело – это верный признак особого расположения. Но я не мог положиться на Кантебиле, не мог найти верный курс к его витающему по квартире духу. Он был возбужден до крайности, в сущности – еще один потенциальный пациент клиники для душевнобольных. Я и сам не в форме. Мне подумалось, что вчера Кантебиле затащил меня на строящийся небоскреб не для того, чтобы попугать, а чтобы пустить по ветру полусотенные бумажки. Может, он испытывает и сейчас такой же прилив вдохновения, как вчера? Какую штуку он намерен выкинуть сегодня? Так или иначе, Кантебиле, вероятно, чувствовал, что вчерашние события соединили нас какими-то почти мистическими узами. В древнегреческом такие узы выражаются несколькими словами – philia, agape и другими (я вспомнил, как трудяга Тиллих толковал различные оттенки их значений, что всегда путало меня). Я хочу сказать, что на данном этапе развития человеческой цивилизации philia выражается, особенно у нас, на благословенной земле Америки, в предпринимательстве и коммерческих сделках. К этой картине я тоже добавил несколько мазков, поскольку старался разобраться, чем вызваны поступки людей. Что до agape, жертвенной бескорыстной любви, то ее почему-то подзабыли.
Я посмотрел на часы. До приезда Ренаты еще сорок минут. Она явится надушенная, накрашенная, даже величественная в одной из своих необъятных шляп. Я не хотел, чтобы Кантебиле знакомился с ней. С другой стороны, не знал, хорошо ли ей знакомиться с ним. Если Ренату заинтересовал какой-нибудь мужчина, она долго смотрит на него не отрываясь. Это результат ее воспитания. Женскими чарами Рената обязана своей матери, которая требовала, чтобы ее звали сеньорой. Хотя если у женщины такие хорошенькие глазки, то и методы обольщения у нее свои собственные. В методе Ренаты равную роль играли целомудрие и страсть. Главное же, однако, заключалось в другом – я не хотел, чтобы Кантебиле видел стареющего мужчину с молодой красоткой и использовал это, как говорится, в своих целях.
Поймите меня правильно: я говорю как человек, который недавно увидел свет. Речь не идет о каком-то озарении свыше. Я имею в виду внутренний свет, тот, что трудно описать словами, особенно в таком повествовании, как это, где фигурирует множество неопределенных, обманчивых, вздорных людей, вещей, событий. Этот свет был естественен, как дыхание. Он проглянул ненадолго, но принес мне беспричинную радость. Мало того, все смешное, несправедливое, отталкивающее, болезненное, что есть во мне, все безумства, которым я охотно предавался, все это теперь уравновесилось. Я говорю «теперь», хотя давно понял, что значит для меня этот свет. Впоследствии я забыл, что первое десятилетие буквально купался в нем. Однако этот дар, этот талант, эта ярко выраженная способность видеть были принесены в жертву зрелости и реализму, иными словами – практичности, самосохранению, борьбе за существование. И вот сейчас обнаружилась тщета самосохранения. Сохранение чего и чего ради?