– Что, о бессмертном духе я тоже за покером говорил?
– Еще как распространялся. Сказал, что после того, как он пройдет врата смерти – это твои слова, – душа словно расправляет крылья и смотрит сверху на земной мир. Чарли, я утром вот что подумал: закрой эти врата. Закрой, и дело с концом… Давай лучше вообразим, будто я похитил одну из твоих дочек. Ты платишь мне выкуп, а я перевожу денежки на Каймановы острова, на твой счет.
– Покажи, какое у тебя оружие?
Кантебиле подал мне пистолет. Я направил дуло на него.
– Только попробуй, застрелю!
– Не дергайся, это же просто мыслишка. Отдай «магнум».
Я разрядил пистолет и, высыпав пули в мусорную корзину, отдал пистолет. Признаться, я сам виноват в том, что мне делают непристойные предложения. Сумасбродство бывает баловнем благоразумия. Кантебиле, похоже, понимал, что его считают баловнем-сумасбродом, и добросовестно исполнял свою роль. Что ж, сумасброд все-таки лучше, чем сумасшедший. Но был ли благоразумен я сам?
– Ты прав, затея с похищением – это чересчур. А как ты думаешь, к судье можно подъехать? Ведь судья графства избирается, верно я говорю? Так вот у меня есть свои ребята среди тех, кто составляет списки кандидатов. Они решают, кого включить, а кого – нет. За сорок тысяч косых имя Урбановича будет стоять в избирательном бюллетене или нет. – Я не спеша выдул щетинки из электробритвы. – Что, и это не нравится?
– Не нравится.
– Может, твои супротивники уже подъехали к судье. Отчего он с ними такой обходительный? Нет, ты какой-то ненормальный. Тебя надо в Музее Филда показывать. Посадить в стеклянный ящик и показывать… Тебя младенцем мама уронила… Слышь, если я скажу: «Разделывайся с делами и валяй за границу», – что ответишь?
– Отвечу, что только из-за денег из Штатов не уеду.
– Ну конечно. Мы не диссиденты. Мы любим свою страну… Нет, парень, как ни крути, ты не годишься для больших денег. А другим они ой как пригодились бы… Такие люди, как наш президент, притворяются, будто они стопроцентные американцы из «Сатердей ивнинг пост». Такие и бойскаутами были, и газеты утречком разносили. Но они не настоящие американцы. Настоящий американец – это чудак на букву «м» вроде тебя, ученый еврей с чикагской Западной стороны. Тебе бы в Белом доме сидеть.
– Я не против.
– Тебе бы понравилось, как тебя со всех сторон охраняют. – Кантебиле открыл дверь ванной, чтобы посмотреть, не подслушивает ли Полли. Полли не подслушивала. – Твоя бывшая жена рвется в бой? Мы примем бой. Мы устраним ее. Устроим автокатастрофу. Прямо на улице ее может хватить удар. Можно столкнуть ее под колеса поезда или зарезать в темном переулке. Мало ли способов. Есть ребята-сорвиголовы, которые кончают баб направо и налево. Ей не удастся уморить тебя. Ты чего позеленел? Считай, что это шутка. Кантебиле – большой шутник.
– Надеюсь, ты действительно шутишь.
– Шутка шуткой, но живем мы все-таки в Чикаго, где на девяносто девять процентов кошмар.
– И незачем делать его стопроцентным. Ладно, постараюсь допустить, что это была шутка. Жаль, что Полли здесь не было. Ценю заботу о моем благосостоянии, но не желаю ничего больше слышать. Мне не нужны страшные подарки на Рождество. Никаких преступных планов, понятно? А то сообщу в полицию.
– Побереги здоровье, я никого пальцем не трону. Мне просто хотелось показать, какими путями можно действовать. Это полезно – иногда раскинуть умом, прочищает мозги. А твоя ждет не дождется, когда ты сыграешь в ящик.
– Мне это неизвестно.
Я нагло лгал. Дениза не раз и не два говорила мне это. Поделом мне, что разговор с Кантебиле принял такой оборот. Я сам его спровоцировал. Я так проложил себе курс в людском море, что испытываю одно разочарование за другим. Вы спросите, какие? Мне мнилось, что я наделен шекспировскими страстями, потребностями и пониманием большого масштаба. В действительности же мои желания и порывы были лишь жалким их отражением. И вот я смотрю в мутные глаза Кантебиле. Ах, где мои мечты о другой, духовной жизни? Я думал, что занятие умственным трудом само по себе обеспечит место в ней. В этом отношении мы с Гумбольдтом были очень похожи. Он восхищался ученостью, рассудительностью и аналитической силой ума таких людей, как Ричард Дурнвальд. Для Дурнвальда единственной настоящей, полной, достойной мужчины жизнью была жизнь мысли. Я соглашался с ним, но теперь думаю иначе. Решил прислушиваться к собственному голосу, идущему из глубин моего существа. Он говорил, что есть мое тело и есть я. Телом я связан с природой, но я не весь заключен в теле. Едва подумав об этом, я увидел изучающий, угрожающий, даже убийственный взгляд Кантебиле.