Правда, Сократ пытался утешить человечество, говоря, что есть всего лишь две вероятности. Либо душа бессмертна, либо после смерти будет так же пусто, как и до нашего рождения. Слабоватое утешение! Так или иначе, вполне естественно, что теология и философия всегда проявляли глубочайший интерес к этой проблеме. При этом всячески старались не впасть в занудство. Обязательство это не всегда выполнялось. Но вот Кьеркегор отнюдь не был занудой. По его мнению, для восстановления баланса необходимо устанавливать превосходство этического над эстетическим. Впрочем, достаточно, не буду отвлекаться. В себе самом я вижу два источника скуки: 1) отсутствие личного контакта с внешним миром. Прошлой весной я ехал поездом по Франции и, выглянув из окна вагона, подумал, что покров Майи утончается. Почему это происходит? Я видел не то, что действительно расстилается передо мной, а то, что видят все, словно по чьей-то команде. Под этим подразумевается, что наш взгляд на реальность исчерпал природу. Закон этого взгляда таков, что я, субъект, вижу мир объектов. Однако они не обязательно являются объектами сами по себе в том смысле, как современная рационалистическая философия трактует понятие «объект». Ибо, утверждал Штейнер, при соответствующем душевном настрое человек способен выйти за пределы своего «я» и дать вещам возможность самим говорить о себе. Солнце, Луна, звезды заговорят с теми, кто ничего не смыслит в астрономии. Невежество в науке не должно держать человека в низших и тоскливейших слоях бытия, не должно мешать ему вступить в независимые ни от чего отношения с мирозданием. Образованные толкуют о том, что человечество лишилось иллюзий (иначе говоря – погрязло в земной скуке). Но человечество не может лишиться иллюзий. Лишиться иллюзий может только отдельный человек; 2) я убежден, что основа скуки – самосознание. Растущее, властное, болезненно-высокомерное, оно – единственный соперник общественных сил (бизнеса, бюрократии, технологии, государства). С одной стороны, мы имеем мощное организованное течение жизни, с другой – единичная независимая думающая личность, гордая своим отчуждением, неприкосновенностью, способностью оставаться безразличной к чему бы то ни было – к страданиям ближних, к обществу, к политике, к жизненному хаосу. В сущности, этому автономному индивидууму чихать на все и вся. Мы сами часто толкаем его на это, но проклятие безразличия тяжелым камнем лежит на свободном до боли сознании. Оно свободно от верований и привязанностей. Космос, этика? Все это пустяки. Сознавать себя как неповторимую личность – значит быть полностью отрезанным от всего остального. «Я» – это Гамлетово царство бесконечности в зернышке песка «слов, слов, слов», пленник Дании-тюрьмы.
Таково вкратце содержание заметок, из которых, по настоянию Текстера, я должен был делать серию эссе. Но у меня не было ни времени, ни настроения. Мне приходилось часто выезжать в город, чтобы посоветоваться с адвокатами. Они в один голос твердили, что мое архисложное положение с каждым днем ухудшается. Человеку в моем состоянии следует запереться в квартире и сидеть одному. Если же не хватает силы воли, последовать совету Паскаля – выбросить ключи в окно.
Немудрено, что я искал утешения и спасения. Искал почему-то в лифтах и почему-то в виде женской фигуры. И вот еду я однажды в здании муниципалитета в лифте, дверь лифта открывается, и я вижу Ренату Коффритц. На груди у нее тоже нумерованный нагрудный знак. Мы оба – налогоплательщики, избиратели, граждане. И какие граждане! Но почему я не слышу того голоса, который говорил: «Вот она, судьба!»? Может, Рената не судьба? Женщина с головы до пят, прелестные формы, обольстительно тяжеловатая фигура для мини-юбки и детсадовских туфелек с ремешком. «Господи, помоги!» – подумал я. И еще пришло в голову: «В твоем возрасте буддисты уже размышляют о нирване». Но ничего не действовало. Может статься, она не та Судьба, которой я ждал, но тем не менее Судьба. Она даже мое имя знала. «Вы, должно быть, мистер Ситрин?»
Годом раньше я был удостоен награды клуба «Зигзаг», культурного общества чикагских банкиров и биржевиков. В члены клуба меня не пригласили, зато дали почетный знак за книгу о Гарри Хопкинсе. Тогда в «Дейли ньюс» напечатали мою фотографию. Наверное, незнакомка видела ее. Однако сказала она другое: