– Ваш друг мистер Шатмар ведет мои дела в бракоразводном процессе. Он сказал, что нам следует познакомиться.
Все, я был покорен. Как быстро она сообщила, что разводится. Ее глаза уже метали любовные и порочные стрелы в мальчишеский уголок моей души. Я почувствовал знакомый сексуальный зуд.
– Мистер Шатмар много рассказывал о вас. Он вас обожает. Даже глаза закрывает и становится таким поэтическим, когда затрагивает эту тему. Странно, правда? Он такой крупный мужчина. И еще он рассказывал про вашу невесту, ту, которая разбилась на самолете. И про вашу первую любовь, дочку доктора.
– Ее зовут Наоми Лутц.
– Необычное имя, правда?
– Да, необычное.
Мой старый приятель Шатмар любит меня, это верно, но еще больше он любит сводничать. У него страсть устраивать любовные дела других людей. Страсть эта оказалась полезной и в профессиональном отношении, поскольку прибавляла ему клиентов. В особых случаях он брал на себя все их дела: квартирная плата у любовницы, текущий ремонт ее автомобиля, счета от дантиста – чем только не занимался Шатмар. Он даже покрывал попытки самоубийства, даже похороны. Не следование закону, а устройство чужих дел – вот его истинное призвание. И мы намеревались жить активной половой жизнью до конца. Шатмар умел восхитительно украшать ее философией, поэзией, ставил пластинки с романсами, рассуждал о женском характере и старался быть в курсе стремительно меняющегося эротического жаргона молодежи. Неужели нам суждено кончить жизнь состарившимися болтунами и бабниками из комедий Гольдони? Или быть такими же, как бальзаковский барон Юло д’Эрви, чья жена на смертном ложе слышит, как ее безутешный супруг тискает горничную?
Несколько лет назад у Алека Шатмара случился сердечный удар. Это произошло в хранилище Первого национального банка. Я страшно беспокоился о нем. Как только его перевели из реанимации в обычную палату, я приехал к нему. И что я увидел, как вы думаете? Я увидел, что одеяло встопорщилось от его восставшего члена. Каждый раз, когда в палату входила сестра или нянечка, глаза его под шапкой седых, кустящихся по моде на висках волос загорались, хотя лицо у Шатмара было еще болезненно-багровое. Он поворачивался, откидывал одеяло и словно ненароком обнажался. Я приезжал, чтобы посочувствовать ему, но он плевать хотел на мое сочувствие. Глаза его смотрели зло и зорко. Наконец я не выдержал:
– Алек, хватит красоваться. Ты знаешь, что я имею в виду. Перестань демонстрировать свой прибор бедной нянечке, которая пришла подтереть пол.
– Ну и дурак же ты!
– Ладно, дурак, но ты не оголяйся.
Дурные примеры заразительны. Я говорил себе: «Бедняга Алек все еще петушится. Слава Богу, я этим не страдаю». И вот я сижу на заседании и чувствую, что у меня эрекция. Я рад, смущен, напуган. Строго говоря, мне следовало бы попросить судью освободить меня от обязанностей присяжного заседателя. «Ваша честь, я не могу сосредоточиться из-за этой великолепной особы, что сидит рядом со мной. Прошу простить мое подростковое смущение…» (Простите, ваша честь, я на седьмом небе!) Да и рассматриваемое дело выеденного яйца не стоило: некая дама требовала у страховой компании возмещения морального ущерба от столкновения такси, в котором она ехала, с другой машиной. Судоговорение было что музыка под сурдинку. Я слушал, как бьется у меня сердце.
Двумя этажами ниже я сам выступал в роли ответчика по иску моей бывшей жены о денежном возмещении причиненного ей материального ущерба. Можно было бы ожидать, что сия неприятность отрезвит меня от обольщения. Как бы не так!
Во время перерыва я поспешил на улицу Ласалль расспросить Алека об удивительной женщине. Продираясь сквозь чикагскую толпу, я чувствовал, как пересыхает в горле и дрожат колени. Но разве в одиночку справишься с той могущественной силой, которая покорила человечество?
Хотя Алек Шатмар окончил лишь вечернее юридическое училище, в конторе у него царила атмосфера академической науки, дух высокой юриспруденции: застекленные шкафы, заставленные толстыми томами, статуи, бюсты и фотографии знаменитых людей – на одной из них был изображен судья Холмс. Перед Великой депрессией Алек был богатеньким мальчиком, не отпрыском семьи сверхбогачей, нет, просто богатеньким по меркам наших кварталов. Я знаю богатых людей, общался со сливками общества, взять того же Бобби Кеннеди. Фон Гумбольдт Флейшер, поэт, утверждавший, что он человек богатый, таковым не был. Богатый же Алек Шатмар утверждал, что он поэт. Алек доказывал это тем, что в колледже имел книги Элиота, Паунда, Йитса. Он наизусть выучил «Пруфрока», что стало еще одним его достижением. Депрессия сильно ударила по Шатмарам, и Алек не получил классического образования, которое мечтал дать сыну заботливый родитель. У мальчика Алека было все: велосипед, набор для химических опытов, духовое ружье, фехтовальные рапира и маска, теннисная ракетка, боксерские перчатки, коньки, труба. У взрослого Алека Шатмара – новейшее оборудование: селекторы, компьютеры, транзисторные часы, копировальные машины, магнитофоны.