Должен сказать, я наслаждался, глядя на Алека в такие минуты. Понося меня, он то и дело смотрел влево, как если бы там стоял объективный свидетель, разделяющий его возмущение. У матери Алека была такая же привычка. Прижав руки к груди, она тоже взывала к пустоте, надеясь получить подтверждение тому, что гнев ее справедлив. В груди Алека билось большое, мужественное, верное сердце, тогда как у меня, по его мнению, сердца вообще не было, разве что куриный потрох. Себя он выставлял сильным, мудрым языческим Тритоном. Но на уме у него было одно – залезть на женщину, войти в нее, выделывая всевозможные непристойные штуки. Он называл это сексуальной свободой. Но за свободу надо платить – и немалые деньги. Поэтому расходы у Алека были большие, и ему приходилось ломать голову, чтобы добывать нужные суммы. Совместить потребности и возможности – вот как стоял вопрос. Однажды он сказал: «Я начал сексуальную революцию, когда о ней слыхом не слыхивали».
Хочу добавить еще одно: чего ради я смотрю свысока на Шатмара? Мне стыдно за нас обоих. В конце концов, чтение меня кое-чему научило. Я понимаю двухвековую попытку среднего класса выглядеть прилично, сохранить этакую милую невинность, невинность Клариссы, защищающейся от посягательств циничного Ловеласа. Бесполезно! Еще печальнее открытие, что ты всю жизнь жил рождественскими, игрушечными чувствами, с венком буржуазных добродетелей, свитым вокруг твоего сердца. Мир справедливо презирает американцев за эту отвратительную черту, разглядев показную невинность в Вудро Вильсоне в 1919 году. Нас, школьников, в бойскаутских отрядах учили вежливости, доброте, чести. Нелепые тени викторианской жантильности до сих пор преследуют чикагских мальчишек, которым сейчас под шестьдесят и под семьдесят. Эта черта проявляется в Шатмаре – он верит в свое великодушие и в мое. Я благодарю Бога, что никогда не буду таким бесчувственным нахалом, как Алек. Он крыл меня на полную катушку. Я молчал, не желая затевать ссору, но потом мне это надоело, и я прервал его пустословие.
– Как ты себя чувствуешь?
Алеку этот вопрос не понравился. Он не хотел признаваться, что нездоров.
– Прекрасно. Надо только немного вес сбросить. Ты ведь не затем прибежал, чтобы справиться о моем здоровье?
– Будешь сбрасывать вес, сбрей заодно баки. А то похож на плохого парня из старых вестернов. Одного из тех, кто сбывал краснокожим плохие ружья и огненную воду.
– Ладно, Чарли, я стареющий бабник, а ты, конечно, думаешь только о высоких материях. Правда, хочешь разузнать об одной бабе – верно я говорю?
– Верно, – согласился я.
– И не стыдись этого желания. Оно по крайней мере признак жизни. А жить тебе не так уж много осталось. Я чуть было не махнул на тебя рукой, когда ты бросил Фелицию и ее роскошные буфера. Славная женщина средних лет, была бы благодарна тебе до скончания века. Она обожала тебя, а муж закрывал на это глаза. Была бы тебе женой, матерью, домохозяйкой. Кормила бы, обмывала, обстирывала, даже счета проверяла бы, не говоря уж о постели. И главное, держала бы язык за зубами, потому как замужем. Но тебе это, видите ли, не подходило, казалось вульгарным. – Глаза Алека немного потеплели. – Ладно, так и быть, устрою тебе свидание с этой молодкой. Своди ее в «Дом Палмера», угости. О деталях я договорюсь.
Если бы я был подвержен сексуальной лихорадке, Алек не раздумывая устроил бы эпидемию. Теперь у него была одна цель в жизни – уложить меня и Ренату в постель, а самому присутствовать при этом в виде ангела-хранителя. Как знать, может быть, он надеялся, что со временем эта связь перерастет в любовь втроем. У него, как и у Кантебиле, бывали странные эротические фантазии.