— Я здесь! Пришла помогать. Няньку ждали?.. — снимая шапку, сказала она. Весело зазвенел её голосок и замолк в нерешительности. Больно лица у хозяев трагичные да заплаканные оказались. Необычно было видеть их такими.
— Я надеялась, что у вас хоть тишь и гладь. Мир да любовь. Счастье. Что стряслось-то, дядя Матвей? Параскева?
— Ничего, Олеська. Иди-ка сюда, — подозвал он, и Олеська, с подозрением взглянув на Параскеву, подошла к Матвею. — Не отдам! — повторил он, захватив в охапку и Олеську. Обе дочки, одна другой дороже, оказались зажаты в его объятьях. Не вздохнуть! Но молчком терпели. Как маленькая, так и большенькая.
— Сказала, что ненадолго я здесь. И Алёнка тоже ненадолго. Знай, Олеська. И ты — главная у Матвея надежда и опора. От тебя его жизнь зависеть будет.
— Как? Параскева, почему вы должны уйти?
— Да говорю ж! Не с этого мира я. Ты сама знаешь! И Алёнка человеческому миру не принадлежит.
— Прикольно. Но как-то не по-людски. Как можно вот так: дать всё, а потом всё отнять? — с пониманием поднимая глаза на отца, сказала Олеська.
— Вот! Даже девчонка понимает — не должно быть так! — слёзно подтвердил Матвей.
— Всё или ничего. Всё или ничего. Такой выбор предоставила я Матвею в тот день, когда вы гадать затеяли. И он согласился.
Матвей, сдерживая слёзы, сказал ей на это:
— Ты, Параскева, не открыла мне в тот день, что всё счастье, так легко обещанное, после забрать собираешься в одночасье, не спрашивая разрешения, — слеза одна за другой покатилась из глаз, лицо исказилось от боли переживаний.
Параскева подошла и обняла всю компанию руками, как птица крылами. Алёнка не плакала, понимала будто. Обнимая отцову шею, то растягивала губы в улыбке, то складывала дудочкой, отвешивая ему один поцелуй, за другим. Олеська смущенно стреляла туда-сюда глазами, сжавшись в комок в объятиях Матвея. Понимала, что не может, как Лёлька, но в тесноте она, не в обиде.
— Что за тайна? Ой, Панкрат, не знаю даже, хранить её или нет. Теперь, пожалуй, тайна — она только для тебя. А все остальные в курсях. Не вся деревня, слава Богу, но те, кого она касается.
— Так говори. Нечего меня в дураках держать. Во дворе мерз, ждал специально, пока Катька не уйдёт. Говори! — кинулся на Лизку Панкрат, словно собирался эту тайну вырвать силой, если добровольно не расскажет.
— Олеська, дочь Матвей. Не твоя.
— Врёшь! Откуда взяла?
— Моя идея была. Катерина твоя совсем голову потеряла: ребёнка нет и нет. И ты тоже хорош. Охладел к жене. Чо делать? Игрушками она тебя не баловала. А ты без них Кай, ледяное сердечко!..
— Короче, баба! — ударил Панкрат кулаком по столу.
— На Ивана Купала, помнишь, игрища были? Праздник закатили, все немного подвыпимши, навеселе… Костры, люд болтается свой, чужой. Городских много понаехало. Катька воет, жалуется, Мы ее утешаем и тут видим — Матвей идёт. От всех сторонкой, чтобы не светиться. Меня возьми и осени идея использовать его, как семенного бычка. Говорю, в лучших традициях русского народа сейчас взять и возлечь с каким-нибудь мужиком. Хоть вон с Матвеем. На Купала, типа, жизнь должна побеждать смерть. После Купала и в подоле принести не грех было. К тому же Матвей мужик не из болтливых, сплетничать не станет. А в темноте, глядишь, и вовсе не разберёт, кто есть кто. Всё по правилам! Как не крути.
Спрятались, словно преступники-заговорщики, ржём. А когда Матвей рядом оказался, хвать — и в кусты его затащили. Мы с Анькой его держали, а Катька верхом… Но прежде мы с Анютой. Катьке первой было неловко и страшно. Еле уломали. Если бы не медовуха, не выгорело. Нам хоть бы хны, а она вот забеременела. Так, значит, нужно было! По судьбе, правильно!
— Правильно, значит! Правильно?! — разозлился Панкрат и, схватив кухонное полотенце, хлестнул им Лизку по плечу. Потом снова и снова… Лизка уворачивалась, прятала лицо, но терпела. Болезненно вроде, но не сильно. А понимание вины говорило: терпи, получи свое наказание. Панкрат свою обиду вымещает, а обидела ты. Отвечай…
Глава 13: Времена
Панкрат перестал к Лизке ходить. С того самого дня если и случался меж ними секс, то жесткий и злой. По пальцам перечесть. Словно не из желания вырос, а из мести выросло желание. Самый злой секс он от того и происходит — из злости. Панкрат и раньше от злости возбуждался чаще чем от чего другого, но прежде всё больше неосознанно. Чувствовал, что не ладиться там, не ладится сям и злился словно яд выпуская в отместку свою пустую безжизненную сперму. От того, наверное, и безжизненную что всё зло в ней сосредоточилось. Тоже с женой Катериной. На всех баб обозлился за свою слабость. Олеську дёргал, а та дерзила в ответ. Нет. В лицо не говорила, что не отец и указывать не может, а видом показывала.