— Она просила позвонить, — тихо сказал я в пустоту. — Думала, он в беде. Думала, его надо спасти…
Я подошёл к окну. За стеклом — ночь. Шумел тёмный лес.
А если бы я дал ей трубку? Если бы она услышала его голос — фальшивый, скользкий, хоть одну деталь, которая выдала бы предательство?..
Я выехал из дома чуть раньше восьми. Машина скользила по пустой дороге, воздух пах сыростью и соснами. В голове — тишина. Снаружи — спокойствие. Внутри — отголоски вчерашнего вечера.
Перед тем как сесть за руль, я остановился у её двери. Не заходил. Просто стоял. Прислушивался. Ни шагов, ни звуков. Даже дыхание будто спряталось. Но я чувствовал, она уже не спит. Слишком настороженное молчание.
Я достал телефон и набрал Артёма.
— Сегодня в офисе ты мне не нужен. Комната открыта. Захочет выйти — не мешать. Но будь на чеку.
— Принято, — отозвался он.
В офисе всё шло по расписанию. Бумаги, звонки, встречи. Кто-то лебезил, кто-то пытался выкручиваться. Кто-то требовал немедленных решений. А я просто работал. Машинально. Как автомат. Пункт А. Пункт Б. Пункт С. Без сбоев.
Но в каждой паузе ловил себя на том, что снова думаю о ней.
О том, как она встретила утро. Попробует ли покинуть комнату. Или будет ждать. Молчать. Наблюдать.
Часов в десять Артём вышел на связь.
— Слушаю.
— Заезжал врач. Осмотрел её, но… — он запнулся. — Результат не передал. По её просьбе. Врачебная тайна.
Я стиснул челюсть.
— Сама запретила?
— Да. Сказал, что она в сознании, контактна. В остальном — молчок. С комнаты не выходила. Только подошла к двери, спросила, можно ли позвонить. Когда ответили отказом — вернулась обратно.
Я кивнул, хоть он и не видел. Верно. Я сам отдал приказ: никаких звонков.
— Контакт был?
— Нет. Ни с кем. Только парой фраз с горничной, когда та принесла завтрак.
— Понял. Держи меня в курсе.
***В обед я отменил два совещания. Поднялся на крышу. Старый ритуал, который никто не понимал. Я смотрел на город — на ровные линии зданий, движение машин. Мир — как механизм. Холодный, точный. Без души.
Я достал телефон. Открыл личную папку. Среди служебных фото и отчётов — один кадр. Её лицо. В тот первый вечер.
Почему она не выходит у меня из головы?
Наверное, потому что таких больше нет.
Глава 12
Мира
Я проснулась очень рано — ещё до того, как начало светать. Точнее, я почти не спала. Сон был отрывочным, рваным. Я и так слишком надолго выпала из реальности.
В районе семи утра услышала, как кто-то остановился у двери. Но так и не вошёл.
Я не пошевелилась. Даже взгляда не отвела от окна. Смотрела на верхушки сосен, будто за ними — другой мир. Где меня нет. Где всё, как раньше: суета, шум машин, усталость от смен, разговоры на бегу, друг за барной стойкой и его вкусный кофе с корицей.
Потом был душ.
Я долго стояла под тёплой водой, как будто надеялась смыть с себя не только грязь, но и то, что саднило внутри. Переживание за Сашку, чувство беспомощности. Но это временно. Просто чуть чуть нужно потерпеть. Я знаю. Я соберусь. Ещё чуть-чуть — и приду в себя.
Когда, наконец, выключила воду и подошла к зеркалу, в отражении увидела синяк на ребре — «цветущий», от лилового до желтовато-зелёного, болезненно яркий на фоне бледной кожи. Он уже не болел, просто был. На запястьях — тонкие, почти исчезнувшие красноватые полоски. Память о кабельных стяжках. Губа зажила — остался лишь тонкий розовый шрам. Почти всё прошло. Почти.
Я вытерлась, надела футболку с чужого плеча, просушила волосы полотенцем вышла.
К девяти часам в дверь постучали. Через мгновение вошёл врач — тот самый, что был рядом, когда я очнулась.
Я напряглась.
— Доброе утро, — сухо произнёс он и поставил чемоданчик на стол. — Просто осмотр.
— Нет, — отрезала я, скрестив руки на груди.
— Так не пойдёт, милочка, — не отступал он. — Ваше плечо, лицо, рёбра… Я обязан осмотреть.
Я инстинктивно попятилась.
— Не подходите, — пригрозила я.
Он остановился. Сделал шаг назад. Взгляд стал внимательнее. Вежливый, почти заботливый. Не как у врача — как у человека, который готов слушать.
— Ладно, — сдалась я. Мне действительно требовалась консультация. — Только если вы обещаете соблюдать врачебную тайну.
Он кивнул.
— У меня в позвоночнике пластина, — проговорила я глухо, словно признавалась в чём-то постыдном. — Любое резкое движение, давление — и боль такая, что невозможно дышать.