— Тсс… — склонился к моему уху. В его голосе было что-то такое, от чего мороз шёл по коже. — Ты молодец. По-настоящему. Но хватит.
Я билась, тяжело дыша, грудь ходила ходуном. Его дыхание обжигало висок.
— Ещё один такой рывок, Мира, — прошептал он, чуть крепче сжав мою руку, — и я отдам приказ запереть тебя так, что ты забудешь, что такое воздух и солнце. Поняла меня?
Я закрыла глаза. Глаза горели от гнева и стыда так, что, казалось, сейчас потекут слёзы. Но я не позволила. Просто зло выдохнула:
— Сволочь, — шепнула я.
Карим чуть усмехнулся. Его рука с горла скользнула на плечо, почти ласково.
— Вот и ладно, моя девочка. Успокойся.
Он отпустил. Я шагнула в сторону, чуть не упала. Артём сделал движение, чтобы поддержать, но я вскинула подбородок и прошипела:
— Не трогай.
Он послушно отступил.
Карим смотрел, чуть склонив голову, взгляд оставался таким же спокойным и пустым, как чёрная вода. Потом медленно выдохнул, словно устал от этой сцены.
— Доведи её до комнаты, — сказал он Артёму лениво, но в голосе звучал приказ, от которого не уклонишься. — И пусть принесут лёд и аптечку.
Артём кивнул, шагнул ко мне и мягко, но безапелляционно взял за локоть. Я дёрнулась, но больше не сопротивлялась — слишком вымотана.
Карим ещё мгновение смотрел нам вслед. Его глаза оставались спокойными и холодными, как гладь тёмной воды.
Глава 21
Я сидела у себя в комнате, свернувшись на кровати, сжимая колени так, что ногти врезались в кожу. В висках ещё стучало — от бега, от драки, от унижения, которое я пыталась забить злостью.
Дура. Ну и дура же ты.
Кулаки болели. На костяшках кожа содрана. Вывихнутая нога ныла. А внутри всё равно пульсировало это чёртово желание снова рвануть. Пусть бы даже добила их охрана. Лучше так, чем ещё раз встретиться с его глазами.
Я закрыла лицо ладонями и выдохнула. И в этот момент дверь скрипнула.
Я резко подняла голову. На пороге стоял Карим. Без стука. Даже не попытался. В руках держал аптечку.
— Можно? — произнёс он, будто это вообще что-то меняло.
И вошёл, не дожидаясь моего ответа.
Он подошёл ближе, сел на краешек кресла напротив, поставил коробку с красным крестом на тумбочку и скрестил руки. Несколько секунд просто смотрел. Так долго, так спокойно, что хотелось или завыть от бешенства, или снова броситься на него с кулаками.
— Ты ведь не так глупа, как пытаешься казаться, — сказал он наконец тихо.
— А ты не так добр, как любишь изображать, — отрезала я, поджав ноги под себя.
Он чуть усмехнулся: — Вот оно, твоё настоящее лицо. Без масок, без этой жалкой храбрости. Только яд. — Он наклонился вперёд, сцепив пальцы. — И знаешь, мне даже это нравится. Гораздо честнее, чем твои попытки улыбаться Артёму и строить ему глазки.
Я замерла. Сердце больно дернулось. Он… видел?
— Я могу разговаривать с кем захочу, — выдохнула я, пытаясь, чтобы голос звучал холодно.
— Конечно. — Его губы скривились. — Но не обольщайся. Артём тебе не поможет. Он слишком хорошо понимает, кто платит ему и за что.
Я отвернулась, уставилась в стену. Старалась дышать ровно, но внутри всё похолодело.
— Мира, — тихо позвал он.
Я не ответила. Тогда он поднялся и шагнул ко мне. Медленно, почти лениво. Как хищник, которому некуда спешить.
— Посмотри на меня, — сказал уже твёрже.
Я подняла взгляд. Он стоял совсем близко, нависая надо мной. Его рука потянулась к моему лицу, пальцы коснулись подбородка и чуть приподняли его. Так, что я была вынуждена смотреть в эти его ледяные глаза.
— Ещё один твой побег — и я изменю правила. Поняла? — Голос всё такой же ровный, почти ласковый. Но в глазах… Чёрт, в них не было ничего, кроме холода. И чего-то ещё, от чего по коже побежали мурашки.
Я с трудом сглотнула и едва кивнула.
— Хорошая девочка, — прошептал он. И вдруг кончиками пальцев провёл по линии моей скулы. Почти нежно. Почти. — Я ведь не зверь, Мира. Не заставляй меня им быть.
Я сжала кулаки так, что ногти снова впились в ладони. В глазах предательски защипало, но я не позволила ни одной слезе скатиться. Не при нём.
Он смотрел ещё несколько секунд, словно ждал — сдамся или нет. Потом отступил к двери.
— Отдыхай. Завтра будет спокойнее день. Если ты позволишь ему быть таким.
И вышел, прикрыв дверь чуть тише, чем следовало.
А я осталась сидеть на краю кровати, ощущая такую яростную ненависть, что от неё буквально мутило.