— Замолчи… — снова выдавила я, чувствуя, как голос дрожит, и упёрлась руками в стену за спиной, будто она могла удержать меня от падения.
Карим не отводил взгляда. Его молчание длилось всего пару секунд, но этого хватило, чтобы я услышала собственное дыхание — рваное, тяжёлое, будто я бежала.
— Ты должна была знать, — произнёс он наконец, тихо, почти без эмоций. И это было страшнее крика.
— Как давно ты владеешь этой информацией? — дрожащим голосом спросила я.
— Через несколько дней после того, как тебя привели…
Я закрыла глаза, надеясь, что темнота спрячет меня от него, от правды, от самой себя. Но в голове всё равно звучал его голос, снова и снова, вплетаясь в воспоминания, которые я бы отдала что угодно, лишь бы стереть.
Я оттолкнулась от холодной стены и пошла к подъезду. Карим не препятствовал, не удерживал.
— Мира…
Я не помню, как уснула. Кажется, просто вырубилась от усталости — не тела, а головы, переполненной обрывками его слов.
Утро встретило меня бледным светом из-под штор и тупой тяжестью в груди. Казалось, ночь ничего не изменила: всё то же давление в висках, всё тот же вкус горечи во рту.
Я поднялась с постели, будто вынырнула из глубокой воды. В зеркале — помятая, с припухшими веками, волосы спутаны, как после бури. Не хотелось ни вставать, ни тем более видеть людей.
На автомате собрала волосы в хвост, натянула бежевый свитер и тёмные джинсы — так, чтобы не бросаться в глаза. Умылась холодной водой, надеясь хоть немного стереть с лица следы ночи. Не помогло.
Кофе остыл, так и не отпитый, пока я сидела на краю стола и смотрела в одну точку, прокручивая в голове фразу: «Либо ты, либо долг».
В груди всё время нарастало странное, липкое чувство. То ли страх, то ли злость. Я ловила себя на том, что сжимаю кулаки, пока костяшки не белеют, и не замечаю этого.
Телефон мигнул напоминанием о смене. Я вздохнула, натянула кроссовки и вышла, чувствуя, как холодный утренний воздух обжигает кожу. Но он не приносил облегчения — наоборот, только сильнее обнажал эту внутреннюю дрожь, от которой невозможно было спрятаться.
По дороге к остановке я пару раз ловила себя на том, что хочу развернуться и вернуться домой, закрыться, выключить телефон, просто исчезнуть. Но ноги сами несли вперёд.
Мне нужно было увидеть его. Посмотреть прямо в глаза и понять — правда ли всё, что сказал Карим… или это лишь ядовитая ложь.
Глава 40
В холле я лишь кивнула администратору — автоматический, пустой жест. В голове было слишком много шума, чтобы тратить слова. Не задерживаясь, прошла прямо в бар. Я вовсе не собиралась устраивать разборки утром, но ноги сами несли.
Он был там. Саша. Вальяжно облокотившись на стойку, он с воодушевлением что-то рассказывал парню рядом. Весёлый, уверенный, с этой своей наглой ухмылкой, которую я когда-то… почти любила, которой верила.
Но стоило ему заметить меня — всё изменилось. Я не сказала ни слова. Просто смотрела. И этого хватило. В его глазах, за привычной наглостью, на миг мелькнула паника. Улыбка сошла с лица медленно.
— Ми… — начал он, выходя из-за стойки и делая шаг ко мне.
Я не дала ему договорить. Рука поднялась сама, раньше, чем я успела осознать. Глухой, резкий звук удара прорезал гул зала, и на секунду в баре стало тише.
Саша качнулся, схватившись за лицо. Краешек губы сразу налился кровью. На салфетке, которой он торопливо провёл по губам, проступило алое пятно. Я стояла, тяжело дыша, и чувствовала — ударила не только его. В этом движении было всё: бессонные ночи, рваное дыхание от тревоги и горечь того, что я когда-то поверила ему, считала другом.
— Мира… — Саша торопливо вытирал губу, но глаза его бегали, цепляясь то за пол, то за стены, лишь бы не встретиться с моим взглядом. — Я не знаю, что тебе наговорили… это всё… кто-то хочет нас поссорить… Я клянусь…
Каждое слово было липким. В голосе- наигранная обида, в интонации — фальшивая искренность, слишком ровная, будто отрепетированная. Как я этого не замечала? Почему не почувствовала? Его попытки стать мне не просто другом, а чем-то большим, отвлекали от главного.
Я слушала и одновременно ощущала, как во мне поднимается тошнота. Не от сказанного — от того, что я когда-то верила ему безоговорочно.
— Ты был единственным, кому я доверяла, — выдохнула я, и голос дрогнул, — единственным в этом сраном городе.