И в какой-то момент просто вырубился — прямо в кресле, рядом с её кроватью. Сон накрыл мгновенно, будто удар по голове.
Проснулся резко — от тишины. Слишком тихо. Настолько, что даже аппарат у изголовья молчал.
Я поднялся. Мира всё так же лежала на кровати, спокойно, почти умиротворённо. Слишком спокойно.
На мониторе — прямая линия.
Пальцы похолодели.
— Нет… — я шагнул к ней, схватил за запястье. Ничего. Пульса нет.
— Мира! Слышишь? Эй! — голос сорвался. — Проснись… пожалуйста!
Я стал её звать и трясти. Прижал её руку к губам — холодная, как лёд.
— Не смей, слышишь?! Не смей! — крикнул я, чувствуя, как горло сжимает судорога.
Мир сузился до этой палаты, кровати, до её неподвижного лица.
И вдруг….. рывок.
Я вдохнул резко, будто вынырнул из глубины. Холодный пот стекал по спине, сердце колотилось.
Всё то же кресло. Та же палата.
А она… открыла глаза и смотрела на меня с усталой, но живой улыбкой.
— Привет, — тихо сказала она. — Устал меня караулить?
Глава 62
Мира
Я проснулась. Не потому что болело, не от кошмара. Первый раз за прошедшие дни — осознанно.
Воздух пах лекарствами и стерильной свежестью, будто весь мир вокруг вымыли до скрипа. Белый потолок, ровный свет, тихий писк монитора где-то сбоку. Попробовала пошевелиться — боль сразу отозвалась в теле, резкая, будто напоминание: я жива. Тихо выдохнула и снова закрыла глаза.
Повернула голову — и увидела его.
Карим спал, откинувшись в кресле. На лице — усталость, тень от щетины, пальцы держали мою руку, будто боялся, что я исчезну, если отпустит. Я смотрела на него долго. И чем дольше — тем сильнее накатывало странное чувство: смесь благодарности, тепла и чего-то такого, чему я ещё не готова дать имя.
Я осторожно сжала его пальцы. Он шевельнулся, открыл глаза. И сразу — этот взгляд. Тяжёлый, внимательный, будто искал на моём лице ответ на вопрос, который боялся задать.
— Привет, — прошептала я. — Устал меня караулить?
Он выдохнул, уголки губ дрогнули.
— Ты даже не представляешь, — ответил тихо.
— Ты не уходил? — спросила я, всё так же шёпотом.
— Нет…
Когда я проснулась снова, за окном уже было светло. Солнечный луч пробился сквозь жалюзи и упал прямо на подушку. В палате стояла мягкая тишина. Карим стоял у окна, спиной ко мне. На нём была та же тёмная рубашка — только теперь расстёгнутая у горла. В руках — стакан с кофе.
— Проснулась? — спросил, не поворачиваясь. Голос — низкий, спокойный.
— М-м, — я чуть улыбнулась. — Пахнет слишком вкусно, чтобы спать дальше.
Он обернулся, подошёл ближе.
— Тебе пока нельзя.
— Даже совсем чуть-чуть? — поморщилась я.
— Даже совсем чуть-чуть, — усмехнулся он и поставил пластиковый стаканчик на тумбочку.
— Когда меня выпишут?
— Как тебе станет лучше.
— Прекрасно себя чувствую, — хихикнула я. — Готова хоть сейчас встать и пойти.
— А вот про это забудь, — сердито, но сдержанно бросил он, что-то набирая в телефоне.
Я улыбнулась.
Карим не смотрел, хмурился, будто спорил мысленно с кем-то на другом конце линии. Его профиль — строгий, резкий, сосредоточенный.
Я смотрела на него и вдруг поняла, что не хочу отворачиваться. Сейчас мне хотелось, чтобы он просто был рядом. Опустила взгляд на свои пальцы — тонкие, бледные — и вдруг почувствовала, как он легко коснулся моей руки.
— Отдыхай, — сказал он спокойно. — Тебе больше нужно отдыхать, чтобы поскорее восстановиться.
Я закрыла глаза.
— Карим…
— М-м-м?
— Спасибо.
А потом я просто позволила себе уснуть. Сквозь полудрёму я услышала, как он отодвигает стул ближе, как шумно выдыхает, устраиваясь рядом. Потом тишина. Мир сузился до ровного биения в груди и его дыхания рядом. И вдруг стало по-настоящему спокойно.
Время в больнице течёт иначе.
Дни склеиваются, мерцают под лампами, тянутся через запах антисептиков и капельниц. Я восстанавливалась медленно, но уверенно. Карим приезжал почти каждый день. Иногда ненадолго — тогда присылал Артёма, чтобы тот следил за ходом лечения. В основном оставался на ночь. Был рядом, если мне было плохо. Он ничего не спрашивал. Просто был. С ним не нужно было делать вид, что я в порядке. Он и так знал всё — без слов.
Прошёл месяц.
Шрамы зажили, тело окрепло, но внутри всё ещё что-то болело. Не физически — глубже. Я ведь до последнего не решалась сообщить родителям. Им писала коротко, спокойно — будто у меня просто "небольшое лечение", "стресс", "переутомление".