Мне очень хотелось услышать продолжение рассказа, и Стефан отлично видел это. После обеда он подошёл ко мне и с учтивостью сказал:
- Если вы после ужина не будете заняты, то я сумею продолжить рассказ…
Разумеется, после ужина я ждал его на том же месте.
- Итак, - продолжил он, - мы остановились на аресте. Меня привели в комнату офицерского состава, где капитан с ехидцей объяснил, что ему известно, что я приобрёл Итаку за деньги на невольничьем рынке Каира, а владение живыми людьми есть прямое нарушение Декрета об отмене рабства от апреля 1848 года.
Я принялся с жаром объяснять, что не купил эту девушку, а выкупил из рабства, чтобы предоставить ей свободу. Я не мог оставить её одну на улицах Каира – без денег, без знания языка, без сопровождения она бы не могла просуществовать и дня – её бы поймали и передали какому-либо работорговцу. Из-за незнания языков она даже не в состоянии объяснить, откуда родом и подданной какого монарха является. Везу я её во Францию исключительно ради того, чтобы обучить языку, а после того, определиться, из какого она государства, чтобы затем отправить её туда, разумеется, я готов и собираюсь взять на себя материальную сторону дела. Ежели вдруг выяснится, что Франция ей понравилась, и она готова остаться у нас, то я посодействую и этому, взяв на себя обучение её какому-либо ремеслу.
Капитан слушал с ухмылкой на лице, которая все всякого сомнения, говорила одно – мои слова не оказывают на него никакого воздействия. «А почему вы не пошли к консулу?» - неожиданно спросил капитан. «Он мог зарегистрировать её как свободного человека, и у вас не было бы проблем» Я отвечал, что собирался сделать это по прибытию в Марсель. Капитан рассмеялся: «Тогда вы зря выбрали судно, идущие под французским флагом. В момент, как вы ступили на палубу судна, вы оказались на французской территории. Оформлять нужно прежде. Подобно тому, как купленную вещь нужно оплачивать до выхода из магазина. Человек, вышедшей из магазина с предметом, за который он не заплатил, называется вором. Разумеется, схваченный за руку он будет твердить, что не успел, забыл, собирался сделать это позднее, но... Вор. И поэтому время до Марселя вы проведёте в другой каюте, под замком. А там я передам вас полиции, пускай они решают» Он дал команду матросам и меня отволокли в малюсенькую каморку в носовой части корабля. В ней не было ни стула, ни иллюминатора, свет пробивался из клюза якорной цепи, которая была намотана на барабан в отсеке, примыкавшим к каморке. И в таких условиях мне предстояло провести две недели, или даже более, ибо была запланирована остановка на несколько дней в Тунисе, которую не включали в продолжительность плавания.
Весть о моём аресте быстро распространилась среди пассажиров, которые – в основной своей массе – заняли мою сторону. Но особо милым для меня было появление у дверей каморки Итаки. Она что-то говорила на своём языке, который был невероятно мелодичным, а потом начала петь. Я человек не сентиментальный, но у меня выступили слёзы. Пела она долго, до тех пор, пока не раздался шум и топот ног. Пение прекратилось, её, видимо, увели. Позднее мне рассказали, что на её голос к моей камере заключение пришли десятк пассажиров. Они стояли не шевелясь и слушали её пение. В конце концов один из стюардов привёл помощника капитана, который потребовал, чтобы все покинули служебное помещение. Но весть о том, что пела для меня, быстро распространилась по кораблю, и это помогло.
Утром следующего дня дверь отомкнули, и старший стюард разрешил покинуть тесное узилище. Тут же, в коридорчике, стоял Рами и с улыбкой на лице показывал мне какую-то бумагу. Его улыбка меня озадачила и даже немного возмутила – чему он улыбается, я не думал, что меня выпускают окончательно, полагал, что речь идёт о небольшой прогулке, какая полагается заключённым. Но стюард объяснил, что капитан согласился сам дать бумагу, объявляющую Итаку подданной Его Величества Наполеона III и, следовательно, свободным человеком. Сказать, что я был удивлён – это ничего не сказать. Я ломал голову, что заставило капитана настолько изменить отношение к о мне. Увы, причина было весьма прозаической и не редкой для наших времён. Один из пассажиров проникся ко мне чрезвычайным сочувствием, расспросил Рами о деталях произошедшего в Каире и принял благородное решение. Он вошёл к капитану, положил перед ним две купюры по 500 франков и попросил написать требуемую бумагу, напомнив, что на корабле капитан – второй после бога, и может оформлять требуемые документы. Я с трудом разузнал имя своего благодетеля, ибо он желал сохранить инкогнито. Разумеется, я обещал по возвращению во Францию вернть ему эти деньги.