— Мне кажется, — продолжил он, — что для написания письма чистый лист бумаги подошел бы более, нежели счет от портнихи.
Анна в недоумении уставилась на дело своих рук и не выдержала, расхохоталась. Со смехом уходило напряжение, тревога, неуверенность, снедавшие ее со вчерашнего вечера. Все стало на свои места.
— Да я нервничала, негодный ты человек, — еще смеясь, ответила она. — Сначала целует барышню, потом беседует тет-а-тет с ее батюшкой. Есть от чего с ума начать сходить. Что мне прикажешь думать?
— Ты все правильно поняла, моя душа. Мне необходимо с тобой поговорить об очень для меня… для нас важном, — посерьезнев, сказал Борис.
— Не томи, — почти взмолилась Анна, — иначе я от волнения впервые в жизни упаду в обморок.
Борис опустился на колено у ее ног, взял сжатые в кулачки руки в свои теплые ладони.
— Нюта, я знаю, что не достоин твоего золотого сердца, знаю, что ты привыкла ко мне, как к другу, почти брату, и все же прошу — окажи мне честь, стань моей женой, возлюбленной, матерью моих детей.
Она молчала, утонув в золотистом сиянии его глаз, потрясенная словами, которые никогда не надеялась услышать. Борис с тревогой всматривался в родное до боли лицо и торопливо заговорил, облекая в слова то, что смутно бродило в его душе в эти дни.
— Вижу только два препятствия. Первое — моя репутация ловеласа. Я влюблялся страстно и часто, ища в женщинах то, что и сам себе объяснить не мог, то, что дать могла только ты. Теперь я понял это.
Я любил тебя всегда, еще когда ты была маленькой девочкой в пышных кружевных, но вечно запачканных платьицах. Из всех странствий и войн, возвращаясь домой, я шел к тебе, моему верному и понимающему другу, и, может быть, страх потерять эту дружбу мешал мне видеть в тебе прекрасную женщину, а может быть, — он чуть усмехнулся, — ты сама, прятала себя за неприглядными нарядами.
Чары пали в тот миг, когда ты, как свежий ветер, ворвалась в мою берлогу после… смерти княжны Надин и обняла. Твои глаза, голос, аромат тела — все это было мое. Я понял, ты — мой дом, моя пристань, мое счастье. Поверь мне.
Он уткнулся лицом в ее колени и замер.
— А второе? — прошептала Анна.
— Что второе? — поднял голову Борис.
— Второе препятствие.
— Второе, — медленно повторил он. — Второе — это если ты меня не любишь.
— Даже не надейся, — поблескивая влажными глазами, ответила она. Такой лазейки я тебе не представлю.
— Это значит…
— Это значит — да! Я буду твоей женой.
— Уф! — с облегчением выдохнул он, быстро поднялся, потянул ее к себе, и вмиг она оказалась в кольце его крепких рук. — Могла бы и быстрее ответ дать, у меня чуть ногу не свело. Не привык я на коленях-то стоять.
— И упустить такую исповедь? Ни за что.
Он поцеловал ее нежно и страстно, погружая в истому и негу, но где-то на краешке сознания вдруг мелькнула неясная мысль. Анна отстранилась от Болховского и требовательно посмотрела ему в глаза.
— Постой-ка. А наш план? Мы же доведем его до конца?
— Господи, Аннета, — простонал Борис, — как ты можешь об этом думать в такой момент.
— Знаю я твои уловки. Сначала разнежишь, а потом ушлешь в какую-нибудь Тмутаракань подальше, как ты полагаешь, от опасности.
Болховской смущенно кашлянул.
— Ангел мой, не в Тмутаракань, а в Пановку, — и, видя готовые сорваться с уст возражения Анны, решительно договорил: — И не перечь мне. От плана и захотел бы отказаться — да поздно. Посему лучше нам уехать из города. В Пановке ты будешь в безопасности. Там все друг друга знают, чужака сразу заприметят.
Анна недовольно поджала губы, но по недолгому размышлению, нехотя кивнула.
— Будь по-твоему. В Пановку так в Пановку. Батюшка давно собирался…
17
— Арест корнета Аристова является ошибкой, — кипятился отставной поручик Кекин, расхаживая возле стола, за которым, стараясь выглядеть спокойным, сидел полицмейстер Поль. — Он ни в коей мере не причастен ко всем этим убийствам. Скорее, здесь рука женщины.
— Чушь! Вы, верно, читаете слишком много романтической чепухи, что ныне печатают наши издатели. А я верю только фактам! У корнета при обыске были найдены летний редингот и черный боливар. Их узнали княгиня и княжна Давыдовы, — устало сказал полковник.
— Ну и что? — не унимался Кекин. — У меня тоже есть летний редингот и даже два черных боливара!
— У вас не тот рост. И не та позитура, — уже раздраженно произнес Иван Иванович, окинув взглядом высоченную поджарую фигуру отставного поручика.
— Выходит, — едва не задохнулся Нафанаил, — ежели бы мой рост и позитура совпали бы с ростом и позитурой злоумышленника, то и я мог бы быть арестован?