Он резко отвернулся к окну, скрестив руки на груди, демонстративно показывая, что разговор окончен. Его плечи были напряжены до предела.
Охранник метнулся назад, и через секунду в коридоре послышались торопливые, тяжелые шаги и приглушенные стоны.
Я стояла, парализованная, с ваткой в одной руке и пустым шприцем в другой, глядя на пустую кушетку, которую сейчас займет человек, чье одно имя заставляло трястись опытного тюремного врача. Внутри все заледенело. Профессионализм куда-то испарился, оставив лишь чистый, неразбавленный ужас.
Мне его осматривать?
4
Вода была обжигающе горячей, она била по напряженным мышцам плеч и спины, но не могла пробиться сквозь внутренний ледяной стержень, что сковал меня изнутри.
Гон. Он подбирался, неумолимый и настойчивый, чувственный голод, превращающийся в физическую боль. Он скребся под кожей, заставлял кровь бежать быстрее, а разум — затуманиваться от нарастающего животного инстинкта. Вот-вот.
Еще день, от силы два. Чертовски не вовремя. Все должно было идти по плану. Мой план.
Если я сорвусь раньше… Мысль была отвратительной и опасной. Останусь без омеги. Гон пройдет впустую, оставив после себя лишь выжженную ярость и неконтролируемую агрессию, а Риккардо не успеет ее доставить.
Или, что еще хуже, приведет ее прямиком в самый эпицентр моего безумия. И тогда… тогда с ней может случиться всякое. Обычно я брал двух, иногда даже трех, чтобы усмирить этот первобытный шторм, чтобы они могли сменить друг друга, дать каждой передохнуть. Сейчас такой роскоши не было.
Придется надеяться, что Рик не подведет, найдет ту, что поопытнее, выдержанную, знающую, чего от нее ждут. Он знает мои запросы. Всегда знал. Именно он все это организовывал все последние годы.
Мыслями я унесся к его последнему посланию, переданному через адвоката. Диего. Черт возьми, Диего. «Всё ли в порядке? Нужна ли помощь?»
Друг. Единственный оставшийся со времен института. Единственный, кто не стал пресмыкаться в страхе или лебезить с корыстными целями после того, как я взял бразды правления у отца.
Единственный, кому я устроил позорный скандал прямо на свадьбе, меня повязали во время первого танца молодых. Его лицо, перекошенное от бессильной ярости, когда меня скручивали.
Да, мне было стыдно. Редкое, но до сих пор щемящее чувство. Выйду отсюда — первым делом принесу извинения. Лично. И подарок. Не просто бутылка дорогого вискаря. Домик на каком-нибудь солнечном острове. Чтобы они могли сбегать туда от всей этой суеты. Кажется, он как раз говорил, что его жена мечтает о таком.
Вода и теплые воспоминания оказались предательскими. Они затуманили бдительность, позволили расслабиться на долю секунды. Роковая ошибка в таком месте не прощается.
Почти бесшумный шаг сзади. Еле уловимый скрип голой подошвы по мокрому кафелю. Я рванулся в сторону инстинктивно, но было уже поздно. Тяжелое, накачанное тело врезалось в меня, придавив грудью к прохладной кафельной стене. Запах дешевого мыла, пота и немытого тела, смешанный с запахом чистой, ничем не прикрытой злобы.
Проклятие.
Я успел перехватить запястье с самодельной заточкой, уже занесенное для удара в почку. Лезвие, обмотанное изолентой, блеснуло в тусклом желтом свете лампы. В периферии мелькнули еще двое. Все трое — наемники. Лица перекошены не личной ненавистью, а холодной решимостью выполнить работу. Глаза пустые.
Дальше все было быстро, жестоко и до примитивности тихо. Короткая, яростная схватка в облаке пара. Хлюпающий звук моего колена, входящего в пах первому. Глухой стон. Резкий разворот, основание ладонью под подбородок второму.
Отвратительный хруст хряща. Он оседает, хрипя. Но третий, тот самый, что изначально напал, вывернулся. Острая, жгучая боль рассекла предплечье. Глубоко. Проворовался, сука.
Адреналин заглушил всё, кроме ярости. Просто развернулся и со всей накопленной за эти дни злости всадил ему лбом в переносицу. Послышался тот самый влажный, костный хруст, который я знал слишком хорошо. Он рухнул на мокрый пол, беззвучно и тяжело.
Я стоял, тяжело дыша, опираясь рукой о стену. Из раны на руке ровной, темной струйкой текла кровь, смешиваясь с водой и растекаясь розовыми ручейками по сливному отверстию.
Гон, разбуженный всплеском адреналина и злости, заурчал внутри, требуя выхода, требуя жертвы. Это была уже не просто ярость. Это было нечто первобытное, требующее немедленного удовлетворения.