Дверь в душевую с скрежетом распахнулась. Охрана. Они стояли и смотрели. Их лица выражали не столько шок от увиденного, сколько подобострастный, животный ужас.
Они знали. Их подкупили, чтобы они смотрели в другую сторону, пока «что-то» происходит. Но теперь им придется объяснять, почему меня, только что добровольно сдавшегося, чуть не порешили в душевой.
— Смотрите, — я не повысил голос. Он прозвучал низко и хрипло, но каждое слово было отточенным стальным лезвием, готовым вонзиться. — Ваши подопечные решили поиграть в ножички. Получилось криво.
Один из них, здоровый детина с бычьей шеей, сгорбился, стараясь казаться меньше.
— Дон Энцо… Мы… Мы не знали… Мы…
— Теперь знаете, — я перевел взгляд на свое, истекающее кровью предплечье. Боль начала пробиваться сквозь адреналин, тупая и навязчивая. — И нашли меня. Молодцы. А теперь — к врачу.
Я видел, как они переглянулись. Они знали. Знали, кто я. Знали, что я здесь по своей воле. И знали, что сейчас лучше сделать именно так, как я сказал, без лишних вопросов. Страх перед последствиями моего гнева был сильнее страха перед начальством.
Они повели меня по коридору, стараясь не смотреть на расплывающееся по полу пятно крови. Я шел, почти не чувствуя боли в руке, отстраненно наблюдая за собственной кровью, капающей на бетонный пол. Внутри все горело. Гон бушевал, требуя своего, требуя ее. Омега. Ее запах. Ее тепло. Ее покорность. Ее шею.
Весь тщательно выстроенный план висел на волоске. Одно неверное движение, одна лишняя капля, переполняющая чашу, — и все рухнет. Предатель останется в тени, а я сойду с ума в этой бетонной коробке.
Но я не дам. Я переживу и это. Я доберусь до того призрака, что стрелял в меня. И тогда он пожалеет, что родился на свет. А пока… пока мне нужен этот чертов врач. Чтобы зашил. Чтобы я был готов. Чтобы быть в форме, когда ее приведут.
Дверь в медпункт распахнулась передо мной. Я переступил порог, окинул взглядом комнату: перепуганный, седовласый врач-старикашка, заискивающе улыбающийся охранник… и она.
Омега…
Худая, почти хрупкая на вид, в белом халате, который сидел на ней мешковато. Но не это привлекло внимание. Ее широко раскрытые глаза. В них читался чистый, неразбавленный, страх. Узнавание хищника. Идеально.
Я втянул носом запах.
Блядский рай. Хочу её.
5
Он вошел не как пациент. Он вошел как хозяин, захватывающий новую территорию. Воздух в кабинете сгустился, стал тяжелым, густым, как сироп. Его сразу же заполнил его запах — кровь, холодный пот, влажная кожа и что-то еще… дикое, опасное, щекочущее ноздри.
Запах альфы. Не того прилизанного, с обложек журналов, а того, что рождается в грязи и крови. Первобытный ужас сковал меня, вцепился ледяными когтями в горло.
Он был огромен. Не просто высокий, а массивный, с широкими плечами, которые, казалось, заполняли собой весь дверной проем. Мокрые черные волосы спадали на лоб, капли воды стекали по вискам на шею, скатываясь по мощной груди покрытой черной вязью татуировок. Он был покрыт ими не так, как другие заключенные, которых, я видела до этого. Они были красивыми, яркими и удивительно гармонично очерчивали каждый напряженный мускул.
Я проследила за каплей воды что скатилась вниз по его рельефному прессу скрываясь под резинкой низко сидящих спортивных штанов, что чуть открывали поросль черных жестких волосков.
Его лицо… не красивое в привычном смысле. Слишком жесткие, резкие черты, скулы, что могли резать стекло, и губы, сжатые в тонкую, упрямую линию. Но в нем была гипнотическая, первобытная притягательность. Как у тигра за стеклом в зоопарке — смертельно опасного, но от которого невозможно отвести взгляд.
И его глаза. Темные, почти черные. Они уставились прямо на меня, приковывая к месту, лишая воли, дыхания, мысли. В них не было ни просьбы, ни боли. Был лишь холодный, оценивающий приказ.
Доктор Вернер, этот старый трус, сделал шаг назад, к своему столу, отдав меня на растерзание.
— Вот… Вот пациент. Зашейте рану, — его голос дрожал.
Я не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, бешено, громко, и мне казалось, он слышит его стук. Руки дрожали. Я сжала их в кулаки, пряча в складках халата.
Энцо медленно, с какой-то хищной грацией, подошел к кушетке и сел. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Он молча протянул мне руку. Рана на предплечье была глубокой, края рваные, кровь сочилась упрямо.