— Анестезия… — прошептала я, заставляя себя сделать шаг к инструментам. Голос звучал чужим, слабым.
— Не надо, — его голос был низким, глухим, но он прозвучал как выстрел в тишине кабинета.
Я замерла, смотря на него с немым вопросом. Безумие. Это же адская боль.
— Не надо, — повторил он, и его взгляд стал еще тяжелее, еще неумолимее. — Шейте.
Это был не просьба. Это был приказ. Исполнение которого не обсуждается.
Внутри всё кричало.
Я не могу. Я не смогу. Я упаду в обморок, а он убьет меня за это.
Но руки, мои предательские, тренированные годами руки, уже действовали на автомате. Надели перчатки. Обработали рану. Взяли иглодержатель. Пальцы дрожали, я чувствовала эту предательскую дрожь в каждой клеточке, видела, как прыгает кончик иглы.
Я сделала первый шов. Игла вошла в плоть. Я ждала чего угодно — крика, рыка, угроз.
Но он не издал ни звука. Только мышцы на его руке вздулись буграми от нечеловеческого напряжения, а на скуле запрыгал нерв. Его дыхание оставалось ровным, лишь чуть более глубоким.
Я украдкой посмотрела на его лицо. Оно было спокойно. Холодно. Лишь глубоко в глазах, в их темной глубине, плясали чертики дикой, нечеловеческой боли, которую он в себе подавлял. И… интерес.
Пристальное, неотрывное внимание ко мне. Он наблюдал. За мной. За каждым моим движением, за дрожью в руках, за каплей пота, скатившейся с моего виска.
От этого взгляда по коже побежали мурашки, странные, противоречивые. Страх и… что-то еще. Что-то теплое, колючее, непонятное.
Мы молчали. В тишине кабинета было слышно лишь мое неровное дыхание и тихий скрип нити, входящей в плоть. Я концентрировалась на работе, на каждом стежке, стараясь, чтобы они были ровными, точными, стараясь не причинить ему лишней боли, хотя он, казалось, ее вообще не чувствовал.
Я видела мощь его тела, каждую вену, каждый рельефный мускул. Видела старые шрамы, белые полосы на загорелой коже. Истории его жизни, написанные насилием.
И вопреки себе, вопреки всему, что кричало внутри об опасности, я увидела не только монстра. Я увидела человека. Терпящего адскую боль. Молча. С гордым, яростным упрямством.
Вот это упрямство… оно отозвалось во мне странным эхом.
Я завязывала последний узел, когда он внезапно заговорил. Его голос, тихий, предназначенный только для меня, заставил меня вздрогнуть.
— Хорошие руки.
Я замерла, не зная, что ответить. Комплимент?
— Спасибо, — прошептала я, накладывая повязку. Мои пальцы случайно коснулись его кожи. Горячей, живой, напряженной. Между нами проскочила крошечная искра статического электричества, или что-то другое, невидимое, но ощутимое. Я резко отдернула руку, будто обожглась.
Он медленно поднял руку, разглядывая мою работу с видом знатока. Потом его взгляд снова утяжелился на мне.
— Имя?
Вопрос прозвучал как очередной приказ.
— Лилия, — выдавила я.
— Лилия, — повторил он, обжигая мое имя на своем языке. Оно звучало у него иначе. Нежно и опасно одновременно. Звериная ласка. Он кивнул, словно ставя на мне клеймо. — Хорошая работа.
Он поднялся с кушетки. Его тень накрыла меня целиком. Страх вернулся, затопляя все остальные чувства. Он развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Охрана расступилась перед ним, как трава перед бульдозером.
Дверь закрылась. Я осталась стоять посреди кабинета, дрожа, с иглодержателем в дрожащих руках, с запахом его крови и его дикой, опасной сущности в ноздрях. Сердце бешено колотилось, но теперь не только от страха.
Где-то глубоко внутри, под пластами ужаса, шевельнулось крошечное, непонятное любопытство. И щемящее, запретное ощущение, что что-то только что началось. Что-то непоправимое.
6
Дверь медпункта захлопнулась за моей спиной, но ее запах остался со мной. В носу, в легких, въелся в кожу. Чистый, без всякой парфюмерной мишуры, без сладкой приторности, которую я ненавижу.
Цитрусовый. Свежий, как удар хлыста, с горьковатой, почти колючей основой. Ее страх делал его еще острее, и от этого сводило скулы. Она пахла так, будто создана именно для меня.
Охрана все еще топталась рядом, стараясь не смотреть мне в глаза. Я повернулся к тому, что был внушительнее, с бычьим взглядом.
— Телефон.
Он замялся, проглотил комок страха.
— Смотритель запретил… это не положено… правила…