Я не стал ничего говорить. Просто посмотрел на него. Просто позволил тому, что во мне сидит, на секунду выглянуть наружу. Этого хватило. Он побледнел, отшатнулся на полшага и лихорадочно полез в карман. Его руки мелко дрожали, когда он протянул мне смартфон.
Я отвернулся, набрал номер по памяти. Риккардо снял почти сразу, будто ждал.
— Говори.
— Не приводи никого, — мои слова прозвучали низко и четко, без лишних объяснений. — я хочу ту, что тут работает. Лилия.
На той стороне повисла короткая, но красноречивая пауза. Он все понял.
— Энцо, это… неожиданно. Она не из нашего… круга. Я не успею выяснить о ней ничего… Это может быть опасно.
— Сегодня. Ночью. В моей камере, — я говорил тихо, но каждое слово было обледеневшей сталью. Оспаривать его было бесполезно. — оформи всё чисто. Чтоб ни вопросов, ни следов.
Еще одно молчание. Более долгое. Я слышал, как он дышит, обдумывая масштаб задачи.
— Хорошо. Сделаю. Но это дорого обойдется.
— Заткнись и делай.
Я бросил трубку, не дожидаясь ответа, и сунул телефон обратно в трясущиеся руки охранника. Даже не взглянув на него, прошел в свою камеру. Решетка захлопнулась с тяжелым, окончательным звуком.
Одиночество. Тишина. И ее запах, который не выветривался, а наоборот, становился только ярче, сочнее, навязчивее. Цитрусы и что-то еще… что-то неуловимое, что сводило с ума.
Я прислонился лбом к холодной бетонной стене, пытаясь остудить пылающую кожу. Гон, разбуженный ее близостью, ее страхом, ее чистотой, набирал обороты с пугающей скоростью. Контроль, всегда железный, начинал трещать по швам.
Она стоила того ножевого. Стоила всей этой грязи и крови. Был даже благодарен тем ублюдкам, что напали. Иначе Рик бы привел какую-нибудь платную куклу с сладким, приторным запахом, от которой тошнит.
А теперь у меня будет она. Ее все объяснят. Ей хорошо заплатят. Или напугают. Мне было все равно. Главное, чтобы она раздвинула ноги. Чтобы обслужила. Чтобы ее цитрусовый дух смешался с моим потом, чтобы я вкусил его полностью, вдохнул с ее кожи, когда она будет вся мокрая от меня.
Муть от фантазий ударила в голову, горячая и плотная. Я представил ее на коленях передо мной. Между моих ног. Ее широкие, испуганные глаза, поднятые на меня. Ее губы…
Член встал моментально, болезненно и твердо, упираясь в грубую ткань робы. Адская чувствительность, обостренная гоном, заставила меня вздрогнуть. Завела она меня. Сильно так. С первой секунды. Одним взглядом заставила все замереть, а потом разожгла пожар.
Я рухнул на койку, сжав кулаки до хруста в костяшках. Сел, опустил голову, пытаясь перевести дух, загнать обратно дикого зверя, рвущегося наружу. Жар пылал внутри, по коже бегали мурашки. Каждая клетка тела кричала, требовала, голодала. Только она. Ее запах. Ее покорность.
Я не знал, сколько так просидел. Время потеряло смысл, расплылось в мареве боли и желания. Сознание плавало, цепляясь за один единственный якорь — ее образ. Ее бледное лицо, дрожащие руки, делающие шов за швом…
И вдруг… дверь камеры скрипнула.
Я поднял голову. Не нужно было никого видеть. Я почувствовал. Сначала запах — тот самый, цитрусовый, но теперь приправленный чем-то новым, острым и знакомым — страхом и возбуждением. Потом шаги.
Она вошла.
7
Охранник пришел ко мне поздно вечером, когда я уже мысленно была в своей каморке, где можно снять этот проклятый халат и на секунду забыть, где я. «Пациенту плохо. Тому, которому вы руку штопали. Воспаление, наверное. Иди, посмотри». Голос его был усталым, безразличным. Я тяжело вздохнула. Сказать «нет» здесь не представлялось возможным.
Я подхватила свой чемоданчик — решала, что заберу его с собой, утром принесу обратно. Мы снова пошли по бесконечным коридорам, и я думала только о том, как бы поскорее закончить это и наконец рухнуть в кровать.
Дверь в его камеру открылась. Я зашла. Воздух был густым, тяжелым, сладковато-пряным. Я сразу почувствовала слабость в ногах. Он сидел на краю койки, спина напряжена, голова опущена. Казалось, ему правда плохо.
— Что случилось? — спросила я, стараясь звучать профессионально, ставя чемоданчик на пол. — Боль? Отек? Покажите руку.
Он медленно поднял на меня взгляд. И всё во мне оборвалось. Его глаза сияли в полумраке, два угля, полные нечеловеческой, животной силы. Дыхание было глубоким и шумным, по его шее и мощной груди катились капли пота. Его кожа будто излучала жар. Гон. У него был самый разгар гона.