Однажды на первом курсе, когда все друг перед другом понтовались своими корнями заграничными (мы же историки, так что исследовать свою родословную – это вопрос первоочередной), баблишком родителей, путешествиями за границу и талантом, который так и брызжет наружу на парах, зашёл разговор на тему предназначения и выбора профессии. Процентов тридцать не собирались быть никак связанными с международными отношениями – их скорее родители заберут в политику или в бизнес. Надо ли говорить, что большая часть жалела вообще о том, что не могли выбрать? Можно молчать об этом, скрывать и лгать в глаза, что довольны всем, но, чёрт возьми, всё же видно спустя время. Месяц за месяцем все вокруг видят, как твоё стремление стать грамотным спецом летит вниз по инерции.
Пустоголовый шарик.
- Да ничего необычного, тело и тело, - о, это Шептицкий. Бесил меня очень долго, пока не научилась воспринимать его слова как чушь апостериори.
- Эй, Родик, ты чего? Комплексуешь, что ли? – тот незнакомец, кажется, раздражает ещё больше моего знакомого и в какой-то степени «любимого раздражающего» Шептицкого. – Ты же в зал ходишь трижды в неделю.
Такие подробности мне неведомы. Похоже, парни неплохо знакомы.
- Меня не особо интересует, что его к нам определили, - голос тонет в скрипе, и слышно, как они хватаются ладонями за поручни, лишь бы не упасть. Сигарета в одной руке, а другой держишь остальное тело – весело, наверно. Эдакий аттракцион в поезде. – Лишь бы эти бабы с ума не посходили.
- Родик, ты чего? – а это Волков. – Неужто на зависть пробило? Ты и в купе не особо обращал на него внимание, - похоже, и сам Волков, его друг, не в курсе, что происходит.
- А чего на него обращать внимание? – думаю, Шептицкий сейчас так изумлённо изогнул бровь: это в его стиле. - Надоели эти пресмыкающиеся бабы. Вас это не раздражает? А меня раздражает.
- Потому что они не перед тобой пресмыкаются? – дверь дёрнулась, и я чуть не получила по лбу.
Резко опустив руку, я вжалась спиной в ещё закрытую дверь уборной. И что там этот парниша делает так долго?! Мимо меня, не глядя, протиснулись Волков и тот незнакомец. Шептицкий заходил последним. Похоже, он не курил там, а стоял за компанию. От него не так несло сигаретами, как от первых двух. Я даже нос сморщила и задержала дыхание, закатывая глаза недовольно.
- Ты всё слышала? – он замер чётко между мной и перегородкой.
Никогда мы не были так близко. Я обычно смотрела на него со стороны, из далека, да и не особо интересовалась им. Характер дрянной, манеры полны наигранности да и в голове сумбур. С какой стати мне обращать внимание только на внешность, когда его нутро я уже изучила?
Он отпустил дверь, и она с силой хлопнула. Я вздрогнула и моментально посмотрела на неё. Чёрт, аж сердце ёкнуло.
- Твою мать! – я резко положила руку на грудь, кое-как протиснув её между нашими телами.
А Шептицкий не сводил с меня взгляда. Только спустя нескольких вдохов я решила посмотреть в ответ. Теперь, разглядывая его так близко, заметила изменения в нём, которые издали не увидишь. Он выглядит не только сонным, но и уставшим, словно что-то его мучает. Какая-то мысль или событие терзает и истязает душу.
- Сделаю вид, что не слышала, - опустила руку вниз, стараясь не касаться его.
В коридорчик снова заглянули уже прошедший Волков с незнакомцем:
- Родик, чего встал?
Но Шептицкий и глазом не моргнул, а всё смотрел на меня. Не знаю, что это было с ним такое, но он явно с чем-то боролся. Может, хотел что-то сказать, но обстановка и время не соблаговоляли.
- Не упусти её, Шептицкий, - я поняла, что за изменения произошли в нём. – Если она заставила тебя отвлечься от всех этих девиц, то она, должно быть, стоящая.