Глядя на размозжённую до первобытного состояния сигарету, мне стало ещё хуже. Егор ушёл медленно, но останавливать его я и не подумала. В пепельнице остался один табак, примеси и ошмётки разорванной бумаги. Вот, чья судьба уже свершилась. Выполнила свою миссию, и конец для неё. Теперь ты, сигарета, точно знаешь, чем всё закончится, когда это свершилось уже. Но между нами с ним ещё ничего не произошло, значит,
это ещё не конец?
Ветер лёгкими дуновениями улёгся где-то у подножья вершин. Гостиницу опутывал промозглый зимний мрак из тишины и сурового блаженства. Поблёскивающий снег умиротворял мою потребность в видении чего-то земного. В последнее время мне так не хватало сил земли, надёжности и твёрдости под ногами. Но теперь я вижу перед собой столько опоры и заведомо уверена в том, что происходит сейчас. Стояла тихая зимняя ночь. Гул из гостиницы разносился лёгким эхом, но гораздо ярче в ушах звучало его «замёрзнешь», брошенное без обычного пренебрежения и отвержения.
Когда он вот так принимает меня за человека, я не могу игнорировать его.
Минуты тянулись очень долго, но заходить внутрь не хотелось. Скавронская – любитель холода, зимы и снега. Но этот вид на горы именно сейчас – бесценная драгоценность. Не хочу ни секунды терять ни её, ни оставшегося запаха сигарет Егора, ни его едва ощутимого духа. Здесь мне так отчётливо кажется, что мы близки. Не хочу уходить и лишать себя даже мгновения этого ощущения.
Упрямая, словно баран, я стояла, обнимала себя руками, скрестила ноги, сжималась, как могла, и невероятно дрожала. Но даже при таком раскладе возвращаться в тепло, где смешаны запахи людей, духи людей, мысли и энергетические потоки, не хочу. Там я потеряю эту нить, условно связывающую нас. Она недолговечна, скоро совсем исчезнет – достаточно лишь лёгкого дуновения ветра. Но ещё чуть-чуть я хочу побыть наедине с тобой, насладиться этим моментом.
Дверь открылась, и я дёргано обернулась. Стиснутые челюсти дали слабину, и зубы застучали, словно пулемётная дробь.
- Я же сказал идти внутрь, - его лицо особо не выражало никаких эмоций или я их просто не видела в полумраке.
Обернувшись лицом к горам, я попыталась вернуться в то смиренное состояние, в котором холод физический отходил на второй план, уступая психическому удовлетворению. Наедине с Егором это получалось с трудом. Внутри всё тоже дрожало, но не от холода. От близости тело трясло ещё активнее.
- Почему ты меня не слушаешь? – его голос сквозил усталостью.
Он подходил ближе. Чужое дыхание скользнуло по волосам. Он мягко провёл ладонями вдоль моих рук, подходя всё ближе и заключая в объятья, пока я лопатками не ощутила его грудь. Волна жара хлынула откуда-то из поясницы и щекоткой прошлась до шейных позвонков. Подбородок Егора касался верхушки правого уха. Лёгкая небритость раздражала кожу, но прерывать эти объятия было выше моих сил. Ладони Егора согревали мои собственные. Словно большая батарея, он стоял сзади и отдавал накопленное в гостинице тепло только мне одной.
Впервые вместо знакомого пламени мою леденевшую стать объяло нечто не такое опасное и смертельное. Хрупкое и ласковое тепло пробивалось изнутри меня – оно отзывалось на такое отношение. Никогда раньше, ни с кем раньше я не испытывала ничего подобного.
- Это так приятно, - грудной голос, который я совершенно не узнала, прорывался из той же впадины, что это хрупкое тепло, - твоя забота. Ведь это впервые.
Эти слова меня ничуть не смущали. Я чувствовала необходимость сказать это, словно признать, обозначить вслух, проверить, реально ли это ощущение. И оно оказалось не выдуманным.
- Дура ты, Скавронская, как ни посмотри, - его шёпот поверх моей головы вызвал смущённую улыбку. – Ты замечаешь только ту заботу, которую уже невозможно скрыть.
Почему-то слышать что-то другое в этой ситуации мне казалось невозможным. Я стояла и улыбалась уголками губ, абсолютно не двигаясь. В какой-то степени потерять эту интимность момента стало моим страхом. Что-что, а выносить одиночество теперь казалось непосильным. Возможно, я просто устала от притворства, ото лжи, от противоречий, разрезающих мою грудь и тело на неравные куски ежедневно.
Если я позволю Егору занять важное место в своей жизни, потеря станет слишком болезненной. Не уверена, что смогу пережить её и выйти из ситуации с гордо поднятой головой, как в прошлом. Хотя моя гордая голова тогда – заслуга апостолов и Ярослава, дедушкиной дачи и зимы. Если бы не совокупность всех этих факторов, где бы ты была сейчас, Скавронская? Что бы ты представляла из себя, ты знаешь?