Даже думать об этом очень неприятно.
- Как только мы уедем отсюда, ты снова станешь настоящим гадом? – я прикусила губу, стараясь отвлечься от жалких мыслей о потере.
Егор такой. Сволочь. Идиот местами. Но эти его недостатки кажутся слишком уж условными. Они на словах выглядят страшно, облачённые в какие-то кошмарные костюмы. Или я привыкла к Егору, потому недостатки ничуть меня не пугают?
Он позволял мне видеть самые свои ужасные стороны. Будь я чуточку умнее, поняла бы, что это тактика «не влюбляйся в меня». Спустя столько времени я, наконец, поняла, что за пазл складываю. «Не видь во мне мужчину», «я разбиваю жизни женщин, старше тебя», «не смотри на меня». Должно быть, мне стоило понять это давно, а не принимать как весёлую игру. В итоге я сама себя испытывала на прочность?
Знаю, что это моя вина в том, что случилось. Мне нужно было поставить точку тогда – подсознательно я чувствовала собственную причастность в большей степени, чем его нарочное великодушие увлечься несовершеннолетней, похожей на бывшую девушку. Он же отомстить мне хотел сначала, наверное, использовать так же, как его использовала она. А я, дура, видела в этом испытание, подыгрывала ему, совершенно не подозревая, как ошибаюсь. Если бы не та встреча с Леной, если бы не тот день годовщины, рискнула бы я когда-то так приблизиться к нему?
Он тоже молодец. Играл-играл и заигрался со мной. Я сомневалась, видел ли он во мне меня, пока не покончила со всем. И как только это случилось, жалость к себе накрыла с головой. Потом мне стало просто не до понимания Егора. Я ведь ни разу не пыталась понять и простить его поступок.
А теперь прошла этот же путь использования и чувствую себя до парализации отвратительно. То, что я сделала с Костей, это унизительно. Неужели мне действительно можно было так поступать с человеком? Кто мне дал такое право? Что за грёбаный стокгольмский синдром с осложнениями? Я ведь сама стала такой, а теперь пытаюсь исправиться, исповедаться, встать на свой путь. Есть ли в этом смысл, когда столько дел уже совершено?
- Я по натуре гад, Скавронская, - он усмехнулся, и ухо неприятно кольнуло его щетиной.
- Это точно, - интересно, а я тоже гадина по натуре?
Костя наверняка не простил меня ещё и очень злится. Но только таким путём можно забыть и перечеркнуть все тягучие воспоминания, пронизанные тоской. Только так он сможет быстрее пройти этапы разлуки вплоть до прощения и тогда уже научиться реагировать на прошлое. Это позволит ему с улыбкой вспоминать меня. Я хочу, чтобы он простил меня побыстрее и шёл дальше. Он слишком хороший, чтобы сидеть на одном месте и убиваться горем.
Егор сильнее сжал меня: он, видимо, уже продрог немного. Теперь греться мы будем друг другом. Он наклонил голову, не нарочно касаясь губами уха. Я не видела, как опустились его веки, и он в кромешной тишине наслаждался этим моментом.
- Мне теплее с тобой, - я нерешительно прервала молчание, пока его жест не стал выглядеть крайне странным. – Зачем постоянно вести себя так?
- Как? – он не шелохнулся, только дыхание и движение губ объяли ухо.
- Словно ты хочешь причинить мне боль, - я говорила так же, не думая ни о чём, но эти слова были вырваны из прежних скоплений моих мыслей, потому что казались мне до ужаса знакомыми. Я когда-то уже проговаривала их самой себе.
- А кто называет меня садистом? – его грудь вздрогнула от короткого смешка, а ухо снова ниспослало всему моему телу дрожь. От этого Егор смял мою кофту в объятьях, прижимая меня к себе.
- Потому что ты и был садистом, - я запинаюсь, покоряя внезапное желание коснуться пальцами его головы, наклонённой справа. Он по-прежнему стоит с закрытыми веками. – Я прекрасно помню, словно это было вчера. Ты омерзителен, Егор. Я настолько тебя ненавижу, что не хватает слов. Только и могу, что болтать всякую чушь. Мне, дуре, как ты говоришь, это позволено.
И эти мысли я тоже уже когда-то проговаривала про себя. Но сообщать их ему, вот так доверчиво выдирая из собственного прошлого, мне было немного боязно. Егор не шелохнулся ни разу, даже волосы его не дрогнули.
- Да, ты настоящая дура, Скавронская, - произнёс он без единой фальшивой ноты. – Как долго ты бы ещё притворялась такой лживой? Ты не умеешь врать мне, сколько ни старайся. Я всё равно увижу твои чувства.
А это звучало страшно. Пусть и говорил он без прежней усталости, робости или смятения, но одна его физическая близость, одно тело, которое зарождало эту невероятную горячность между нами, начисто стирало веру в его жестокие речи.
Они правдивы, оттого и жестоки.
Это ведь истина, Кать. Ты и сама знаешь. Но слышать это слишком неприятно.