- Тогда не мучай меня.
- Если я не буду мучить тебя, ты так и останешься никем, - он вздохнул легко и открыл веки, глядя не на меня, а вниз, прямо перед собой. – Ты не сможешь вырасти прекрасной женщиной, если будешь постоянно бороться, заботиться о других или только о себе. Пока ты не поймёшь меня, ты не выживешь в мире сплошного политического лицемерия.
- Вот за это я тебя и ненавижу, - я поджала недовольно губы и хотела дёрнуть головой, чтобы разорвать контакт между нами. И чего он припочковался к моей голове? Мысли читать так всё равно не научится. – Ты думаешь, что учишь меня как самый настоящий учитель, но ты давно им не являешься. А если честно, никогда и не являлся.
- Тогда кто я для тебя, Скавронская? – он краем глаза уставился на мои надбровные дуги, потому что глаз не мог видеть. – Скажи, если не боишься.
И как разговор вот так завернулся? Хотя это же Егор, он всегда может всё выкрутить. И вместо разбирательств с ним, в итоге интересуемся моими чувствами.
- Я пытаюсь поладить со своими чувствами, быть честной с собой, - это можно не скрывать, да и смысла нет. – Я хочу понимать себя, а в итоге ты ставишь меня снова в неловкое положение.
- Почему? Что такого в том, чтобы сказать мне очередную правду? – он недоумевал, но это похоже на очередной развод. – Ты же меня ненавидишь, потому о моих чувствах совершенно не заботишься.
А вот и смысл развода. Провокация в совершенном виде, хотя я её не совершила ещё даже.
Он стал ещё лучше, этот плут. Он владеет словом на другом уровне. Он вырос.
- Я не верю тому, что ты сейчас стоишь рядом, - это была первая мысль, возникшая в голове. Его брови едва заметно вздёрнулись, а лёгкий свистящий выдох замер. – Не понимаю до конца, почему ты здесь и так себя ведёшь.
- Я же говорил, - возобновил он самообладание, - что учу тебя. Ты моя ученица, Скавронская, хочешь ты того или нет. Первая и единственная.
Так безапелляционно, что и поспорить нельзя.
- С чего вдруг? Что за критерии? – я сама подняла голову на него и взглянула в глаза.
Ответ последовал незамедлительно, как только установился зрительный контакт.
- Ты пошла по моим стопам, начав использовать людей, но поняла, какой утопией для тебя самой это является. Потому всё, что ты можешь сделать для себя, это научиться быть честной со своими мыслями, - он прикрыл снова веки на несколько секунд и замолчал. После тяжёлого вздоха, продолжил: - Думаешь, я не проходил этот этап?
Этап, который Егор тоже проходил? Значит, он тоже такой? Он тоже нашёл только один выход из ситуации? И этот выход – перестать лгать вовсе, чтобы искоренить этот сорняк. Плевать, каким тебя будут воспринимать другие, но себе позволить лгать дальше нельзя, иначе это привычка возобладает над тобой и неизвестно, сколько людей ещё пострадает от твоих манипуляций. Выходит, я пошла путём Егора намного дальше, чем думала? Выходит, он сейчас…
Он сейчас честен с собой.
Если так, то всё сейчас – не игра? Это он хочет себе позволить делать? Быть рядом со мной, учить меня, помогать мне выкарабкаться из той пропасти, в которую я попала из-за него же. Вот почему он такой. Вот почему он так себя ведёт. Вот почему он так поступил тогда после блица на кафедре. А я не поняла, почему…
Чёрт, всё это время я провела впустую, считая его тем же самым Егором пятилетней давности. Я изменилась и хотела доказать ему это, доказывала так отчаянно, что забыла о том, как может измениться другой человек. А он смотрел за моими жалкими попытками быть оценённой им и понимал, что единственная, кто не менялся, была я.
«Сколько ни гонись, мне тебя никогда не догнать, да, Егор?»
«Я в этой игре дольше твоего, Скавронская. Не сравнивай нас».
Мне казалось, он бы так ответил на мой немой вопрос, застывший в глазах, если бы видел их. Но он просто стоял с опущенной головой и закрытыми веками, словно каялся в своём сознании невидимому пастору. От этой картины, такой близкой ко мне, от которой сердце учащённо бьётся, я теряла нить реалий.
- Ты моя ученица, Скавронская, - внезапно продолжил он, возвращая меня к реальности из собственных глубоко философских размышлений, - потому что ты решила идти моим путём.
- Я не решала этого, - обречённо произнесла я, опуская взгляд.
- Отнюдь, - Егор открыл глаза и посмотрел на меня. – Ты стала моей ученицей в тот момент, когда впервые задумалась обо мне как о мужчине. Тогда тебе и восемнадцати не было.
Его привычный тяжёлый взгляд прокалывал моё нутро насквозь раз за разом, словно цыганской иглой, вводя до конца ушка вовнутрь. Органы отдавались безукоризненно этим ощущениям – болезненно-пыточным до потери рассудка от превозмогания антагонистической привязанности к тому, кто управляется с иглой. Было видно, Егор осуждал меня за прошлое, за то, как глупо я себя вела, но вместо презрения он водружал на мою голову ответственность за свои поступки. Он заставлял испытывать цену за мои решения, ведь, получая что-то ценное, ты должен отдать нечто не менее ценное. И это раньше мне тоже было неведомо.