- О чём? – на лице Софьи искреннее удивление, будто такого и случиться не могло ни в одной из множества параллельных вселенных.
- Мы долго говорили, - я опускаю взгляд, заглатывая горькую мысль о собственном эгоизме по отношению к подруге.
Она ведь действительно ничего не знает. Вчера я слышала, как она вернулась в комнату. Таир хотел остаться с ней вместе, но из-за меня, из-за того, что я сплю и спросить меня нельзя, он передумал. От этой мысли мне гадко и противно теперь. Всё-таки их хотелось оставить вдвоём. Может, мне переночевать сегодня где-то в другом месте? К Брянцевой я точно не пойду. А Таир в трёхместном номере вместе с Шептицким и Волковым. Договориться с ними будет проще, чем с красотками, но не факт, что эти самые особы допоздна не засиживаются в гостях у них. Хотя у Шептицкого есть девушка, да и случай в поезде немного сгладил наши непростые отношения. Поговорю с ним сегодня тогда.
- Время до завтрака есть, - я и забыла уже, о чём мы с Софьей говорили, увлекаясь мыслями о ночёвке в другом номере. – Успей вложиться.
И судя по строгости её речи, у меня было весьма отстранённое лицо, которое явно не к месту.
Но дело ведь о Егоре. Рассказать то, что я испытала вчера после этого семестра, после пятилетнего расставания, после семестра в лицее – это весьма непросто за пару минут. Но она имеет право знать, а мне действительно нужна помощь. Если меня снова накроет видениями из сна, то оправиться не то, что к завтраку, к ужину не смогу. И тогда день катки насмарку.
- Он много сказал такого, чего я ни за что не ожидала от него услышать, - воспоминания подступали, и комната перед глазами расплывалась. – Теперь я понимаю, почему он так себя вёл.
«– Вы знакомы, Егор Дмитриевич?
- Я никого из них не знаю».
Это случилось при первой встрече. Мы опоздали тогда и подошли в конце лекции к Скороходу. Он проверял наши конспекты и исправлял н-ки. Я была последней. Моим конспектом он был недоволен и доволен одновременно, потому что записывала его слова, а не текст со слайдов. Он спросил мою фамилию, и я ему её назвала.
А затем стукнула дверь от сквозняка и, поворачивая голову обратно к лектору, я встретилась взглядом с Егором.
Скороход сказал мне не увлекаться его ассистентом, а затем спросил его самого, знакомы ли мы. И он отрёкся от любой связи между нами вот так просто.
Уже тогда мне следовало бы понять, что в этом есть какой-то другой смысл. Я думала, что он хочет скрывать прошлое или что он ненавидит меня. Впрочем, не особо ошиблась. Все эти эмоции он явно испытывал по отношению ко мне. В них есть смысл, потому я считаю их необходимым этапом в выздоравливании после нашего прошлого. Но на этом всё не закончилось.
«Думаю, вы меня знаете, но на всякий случай, Егор Дмитриевич… Юрий Сергеевич не хочет с вами возиться, потому вы в моём полном распоряжении, но сильно не обольщайтесь. Вам со мной очень не повезло».
Вот тогда был первый звоночек для всей группы, не только для меня.
«У вас будет экзамен, и принимать его буду я».
«Экзамен очень сложный не только потому, что материал будет не по лекциям, трудность в том, что я редкостная сволочь».
А здесь я чувствовала мощный шквал негодования со стороны моих одногруппников. Но сама я чувствовала ли что-то такое? На самом деле, без преувеличения и фальши, чувствовала ли я ненависть к нему тогда? Его методы преподавания ничуть не изменились, только ожесточились. Он стал старше и, как и раньше, разбивает стереотип между красивой вещью, умной вещью и безжалостной вещью. Он так ловко сочетает в себе все эти черты, что покупающиеся на что-то одно женщины, оказываются разбитыми в пух и прах. Я же разбилась не так просто – я протянула какое-то время рядом с ним и только потом оказалась за бортом. Ледяная вода тогда нагло лизнула меня с пяток до затылка, и я пожалела, что не ухватила его с собой на дно океана. Утони мы вместе, не пришлось бы испытывать этого чувства вновь.
Как же оно беспечно изгрызает моё тело, как одиноко сжирает любую каплю тепла и сочувствия. Из-за этого можно умереть. Не так – лучше умереть, чтобы перестать испытывать эти муки. Но я же трусишка Скавронская. Я же слишком смелая, чтобы поставить точку и вот так отпустить насамотёк. Я не опускаю руки – я отхожу от дел и занимаюсь чем-то другим. В этом я вся. Когда мой интерес упирается в какое-то препятствие, я теряю интерес и отхожу в сторону.
Отвести наваждение было непросто. Сидя на простой кровати, мне становилось то жарко, то холодно, словно я снова погружалась в океаническое течение: то Канарское, то Гольфстрим. Снова и снова я переживала этот законченный цикл, не находя начала и конца замкнутой петле времени. Мне нужно всего одно уязвимое место, чтобы выбраться отсюда.