Несколько раз Егор заявлялся ко мне домой, если неподалёку был. Оттого его слегка побитое животное тело просто заваливалось на диван, и хоть паровозом с утра буди.
- Удручает меня этот город, - говорил он недовольно, останавливаясь в очередной раз за серым седаном. – Сплошные пробки и никакой перспективы.
Радость от работы исчезла с тех пор, как он приехал сюда. Виделись мы реже, потому что я имею свойство отвлекать его от дел одним своим присутствием, а моим родителям лучше пока не знать, во что я снова ввязалась и с кем, в особенности. Такую новость расскажу лучше после рождения племянника или племянницы.
Единственной отрадой этой недели для Егора была именно эта встреча.
- Повеселимся, - его ехидная ухмылка преображала салон автомобиля, и мне невольно становилось страшно. До сих пор не знаю, чего от него ожидать после подобных жестов.
Егор не держал меня за руку и не поддерживал под локоть, пока мы шли под чутким вниманием обслуживающего персонала и гостей. Он пропускал меня вперёд, когда нам открывали дверь на летнюю террасу, поддерживал за спину, едва я ступила на неровную поверхность дорожного мощения – проще говоря, он выглядел моим дополнением, а не прибежавшем на поводке питомцем. Его забота, такая непривычная и абсурдная, до ужаса идеально вписывалась в эту тщеславную обстановку,
ведь я никогда не думала, что он может заботиться о ком-то.
Озадаченные и сконфуженные лица моих бывших сверстников и его бывших учеников нужно было видеть. Неловкость, которую мы привели третьей гостьей вместе с нами, пронзила, словно стрелы амура, каждого лицеиста. Потому немудрено, что спустя минуту они объясняли своим половинкам шепотками на ухо, почему обстановка так накалилась.
Мы ведь ученица и учитель,
бывшие.
- И как им не стыдно, - доносилось до нас.
Нам не было стыдно. Мы начисто лишены стыда с тех пор, как в образах учителя и ученицы стали смотреть друг на друга за рамками этих статусов. Возможно, мы всегда так смотрели друг на друга, а, возможно, и не только друг на друга.
- Да как они вообще заявились сюда.
Сначала поездом из Киева. Потом машиной до ресторана. А теперь ножками к террасе.
- А помнишь те слухи?
Теперь они стали обсуждать нас между собой, и впервые эти разговоры меня не трогали. Сплетни, которые раньше меня вынуждали чувствовать себя неловко, теперь не причиняли никакого вреда, словно не были способны задеть, словно моя броня воспринимала эти дуновения воздуха – лишь чистой формальностью, завистью, если угодно.
Слухи были верны, ведь они не взялись на ровном месте. Нет дыма без огня. Между нами уже тогда была химия, если можно так выразиться. А скорее – ядерная физика, потому что чей-то огонь сжигал дотла без объяснения, без причин и следствий, без остатка и без пепла,
потому что это Егор.
Его рука поддерживала меня за спину, и я чувствовала всеми клетками кожи, что в глубине он разрывается от смеха, от едкого, саркастичного хохота, который может показаться дьявольским отродьем.
На моих губах скользила самодовольная ухмылка, ведь я понимала, какое удовлетворение принесёт подобный эксцесс, претворённый в жизнь нами, но и не могла подумать, что эффект будет такого размаха. И этот диапазон меня устраивал, ещё как устраивал.
- Катя! – Кравец притворно сияла, как и все, озадаченная моим представлением, которое является обычной реальностью, соответствующей моему характеру.
- Ксеня, - идти к ней, одиноко стоящей у подноса с какими-то закусками, вместе с Егором казалось неуместным.
Кравец слегка поправилась и, кажется, немного приосанилась. Может, в ней исчезло то желание быть похожей на меня или любого человека, который ей нравится?
- Ты действительно пришла с Егором Дмитричем? – она выглядывала из-за моего плеча, прожёвывая откусанный сыр.
Видимо, поверить в это было на самом деле трудно. То ли сомнения в моей наглости, то ли в честности. Странно, но ни то, ни другое не задевает, а наоборот раззадоривает меня. Ведь первое, что спросила бывшая подруга не о моих делах, не о работе или жизни, а именно о лакомом кусочке, который я выставила сегодня как должное. Правда, сделала я это для того, чтобы гостям было, чем полакомиться, а нам с Егором – полакомиться уже ими. И хотя с едой не играют, но в каком-то роде подобное торжество – всего лишь веселье, цирк и пафос, поэтому ничего постыдного в нашем извращённом веселье не было.