Аспиранта, пардон.
Мне не нужно было поднимать руки - он меня и так знает. Но я подняла, чтобы быть замеченной, как можно быстрее, пока в его голове происходит какая-то химия. И чтобы не возникло никаких лишних домыслов у группы.
Я смотрела на него точно так же, как он на меня тогда в коридоре. Не тот вязкий взгляд, другой. Сосредоточенный, субъективный и чётко определённый. С одной конкретной эмоцией во главе.
«Здоровое недоверие — это хорошая основа для совместной работы».
Как не вовремя в голове появлялись слова из прошлого. И как точно они окрестили тот момент. Я в будущем, мои преданные друзья-мысли. Уже не то время, и мы не те. Можете оставить нас в покое?
После меня в списке была Тихая, и она, будучи скромницей со стопроцентным соотношением с фамилией, с замиранием сердца сидела на стуле, словно ожидая приговора. Сидела и тряслась впереди меня, как осиновый лист. Смотреть больно.
- В чём разница между популизмом и демагогией, Шарапов, - он был последним в списке и, видимо, досталось ему по этой самой причине. – Для ответа на вопрос достаточно и спинного мозга.
- Можно ответить? – Софья, несомненно, знала ответ на вопрос, потому подняла руку. На первом курсе её преподаватель по обобщённому курсу всемирной истории ХХ века заставил целый реферат написать на эту тему.
- Я не у вас спрашиваю, - это было негрубо, но его интонация достаточно резкая и направилась чётко к ней. Софья прищурилась: пытается увидеть злого духа, который им управляет? Или чёрта, что над ним парит и руководит, словно куклой.
- А какая между ними разница? – Шарапов решил сделать шаг назад.
- Какая разница? А хрен его знает, - практикант всплеснул руками и крутанулся на каблуках ботинок к окну. – Но я-то, как ни странно, знаю. Соображайте быстрее. Есть среди вас хоть один трезвый?
Софья ответила только тогда, когда ей разрешили раскрыть рот. Атмосфера слишком натянутая как для простого семинара. И мне становилось неловко, сидя тут на стуле. Отчасти потому, что я ожидала какого-то представления, ведь он же устроил его при первой встрече в лицее. Отчасти – видеть его становилось легче. Он стал ещё сквернее, пусть и изменился. Совсем закрылся в себе и превратился в ещё более противного червя. Но в этом вареве колких фраз и резких голосов, напряжённого до разрыва порядка, накаленной добела атмосферы я осознала:
никакие чувства меня не тревожат,
потому что их не осталось.
И хотя с первого же семинара нам досталось огромное домашнее задание, а также условия для курсовой работы, мне всё равно было легче. Наконец-то я могла отпустить всех этих призраков прошлого. Наконец-то не было удушающих пальцев на шее. Наконец-то внутри колыхалась жизнь, как дрожит пшеничный колос в поле под лёгкими порывами ветра. Они ласкают его, как ласкает меня назойливая мысль в голове:
я покончила с этой болезненной зависимостью.
Пятница перестала пугать меня, как только я осознала это. Но в отличие от меня, моя группа оказалась застигнутой врасплох таким эксцентричным и циничным отношением аспиранта. То и дело, когда все расходились, убедившись, что Егор Дмитрич ушёл, обсуждали, какой он невозможный, каким был спокойным на лекциях в присутствии Скорохода, как беспрекословно выполнял его поручения. Потому вывод не заставил себя ждать: Егор Дмитриевич – всего лишь пустышка, лицемерная соска, которая за неимением личного мнения и власти, отыгрывается на студентах.
Честно говоря, от осознания, как ловко сложился их пазл, мне стало дурно. Оттого, что всё очень похоже на правду. И оттого, что он абсолютно не такой человек. Я знаю, какой он, каким был и что сделало его таким. Потому стать жополизом, пардон, он никак не мог.
И это душило меня. Это знание. Молчать о нашем прошлом – это одно, но молчать, стараясь не оправдывать его в присутствии других, потому что они ошибаются – это другое.
Он гораздо хуже того, что они о нём думают. Но он не лицемер. Он жесток и прямолинеен, ироничен и сатиричен, целеустремлён и безжалостен. Такие люди не выслуживаются перед другими – им попросту плевать на этих людей по одной простой причине: