Он мучил всех по очереди сначала, по списку, начав с верхних фамилий. А где-то на середине, отметив мой продолжительный и пронзительно-раздражённый взгляд, стал опрашивать с нижних фамилий: ведь так подобраться ко мне будет быстрее.
- Не хотите высказаться, Скавронская? – его лоснящийся едкой интонацией голос должен был меня испугать.
Вот именно, что должен был.
- Хочу. Но в моём ответе нет ни единого цензурного слова.
Мы несколько секунд прожигали друг друга невероятно тяжёлыми и высокомерными взглядами, будто интонации реплик вовсе не затронули ни перинки нашей невозмутимости. Мы оставались такими же ледяными по отношению друг к другу и нагло игнорировали всякие взгляды и шепотки вокруг. Да и друг друга – тоже, в прочем. Замечать и обращаться – лишь обязательство в этом обществе, чтобы наша неприязнь и открытая холодность не стала поводом для размышлений о причинах появления.
И, надо признать, меня волновало это всё меньше и меньше.
После пары я нарочно задержалась, чтобы поставить точку в этой маленькой словесной баталии без интересов, но он опередил меня, ловко обогнув у самой двери. Ещё б чуть-чуть, и мы оба застряли бы в дверях, оказавшись так непозволительно близко друг другу. Я по-прежнему избегала любых прикосновений с ним, потому этот конфуз явно бы не отразился на мне хорошо. Я так думаю.
- Не усложняй никому жизнь, Скавронская, а то простудишься.
Его голос, как и фраза, застряла в моих ушах. Я так и осталась стоять, словно вросла корнями в это место перед самой дверью. Он вышел спокойно – его лицо было непроницаемым, словно скала. И мне захотелось на секунду высечь из этого кремния хоть что-то человеческое.
Интересно, когда он в последний раз расслаблялся и улыбался?
С тех пор замечать, что мы высекаем искры от общения, стали все вокруг. Снова. И хотя Софья с Таиром пытались сдерживать меня, остужать и прививать чувство объективной реальности, а не централизованной модели космоса, но сделать это всё же было трудно. Поначалу. А потом случился один разговор, который подстегнул мои инстинкты, самосохранения, в первую очередь, не высовывать свой нос за пределы шаблонной модели отношений преподавателя и студентки.
Староста, к которой я относилась весьма терпимо, была пряма, как струна. Словно кто-то привязал ей к спине крест для профилактики сколиоза. Она явно чувствовала себя уязвлённой, но умело скрывала это. Её выдавало напряжённое дёргание бровью: вроде и скептическое, а вроде и осторожное.
- Что у тебя общего с Орловым? – она не церемонилась.
Однако такие вопросы меня не смущали, вопреки её, наверное, ожиданиям. Я ведь чётко понимаю, что между нами происходит. И это не те чувства, которые я когда-то скрывала даже от самой себя, это не неловкие столкновения с ним и противоречивые диалоги. Это другие отношения,
потому Брянцева очень удивилась, не увидев во мне ни толики смущения, напряжения или осторожности.
- Кроме букв «в», «р», «о» в фамилии, ничего, - мой голос был прохладен, как утренняя изморозь, и Брянцева дёрнула подозрительно бровью, слегка поёжившись.
Ещё бы, милая. Я долго тренировалась, чтобы вот так категорически отвечать тебе, да и не только тебе – всем, кто пожелает влезть в мою личную жизнь без моего согласия и нарочно сплести меня и аспиранта воедино в своих фантазийных мыслишках.
И хотя искр из глаз, гневной тирады и угроз, как бы действовали мои одногруппницы в лицее, не было, но осадок, что мне задают подобные вопросы уже на таком этапе, оказался всё-таки неприятным. Брянцева прошла мимо моего стола, словно ненадолго задержалась при выходе, и я осталась в аудитории одна. Сидя тут в тишине и лёгкой прохладе, я понимала, что это далеко не последний раз подобных допросов. А ещё я понимала, что чутьё Брянцевой действительно хорошее, ведь она на ранних стадиях подошла, когда всё только-только проявлялось.
Я подозревала, что Егор жалеет о своём назначении из-за меня. Видеть его гипнотический, пронизывающий взгляд всякий раз, едва мы сталкивались, становилось обыденным. Вырабатывался иммунитет, и я обрастала толстой защитной коркой. Поэтому, хоть смотри, хоть не смотри, но воздействие твоё с каждым разом всё слабее, это нельзя отрицать.
Спустя неделю мы столкнулись на кафедре международной информации. В комнате он сидел за одним из столов у стены, потягивая чай из чашки, поднесённой к самым губам. Скорохода, который мне был нужен, не было. Вообще никого не было, кроме Егора.