- Тогда тебе нужно быть лучше прежнего, - она знала, как поддержать, и умела это делать. Но сейчас мне нужен план битвы, а не простая вода. – Не представляю, что нужно сделать, чтобы повысить свой уровень за такой срок.
Зато я представляла, что нужно делать.
- Достаточно вспомнить, какой я была на втором курсе, и не останавливаться. Ни за что не останавливаться, - глазами я снова вцепилась в точку, где давно мельтешила голова Егора при ходьбе, - словно от этого зависит твоя жизнь.
Новость о том, что Егор Дмитриевич снова будет участвовать в блице, разлетелась ещё быстрее предыдущего, хотя из свидетелей этого договора растрепать мало, кто мог. И, тем не менее, я бы очень хотела крепко сжать мужскую вергановскую, кхем, руку, чтобы впредь он думал головой.
Тот факт, что противником Орлова будет небезызвестная фаворитка Скавронская, поднялся с такой прытью на поверхность всеобщего людского обозрения, как и моё прямое участие в заманивании всё того же Орлова на блиц в паре именно со Скороходом. Конечно, аспирант взял верх, чем явно урезал самолюбие преподавателя, но, похоже, участие в блице для самого Юрия Сергеевича обернулось вдруг популярностью. На его лекции стали чаще ходить, вопросов задавать больше, внимательность тоже прибавилась. Конечно, этим всем он обязан был не только себе самому, но и присутствующему на лекциях Егору. Но, похоже, Юрий Сергеевич предпочитал думать, что это сугубо его личная заслуга.
Я прекрасно знала до этого момента, что имела как сторонников, так и недругов. Но момент, когда все они превратились в обожаталей и антифанатов я как-то упустила. Имя Орлова и один спарринг с ним сделали с моим имиджем что-то кощунственное. Разумеется, я, как и прежде, была всё той же студенткой: в меру успешная, за лаврами не рвущаяся, но и штаны не просиживающая. Когда утром понедельника мне стали желать удачи с искренними и юродивыми улыбками, я даже не сразу поняла, о чём речь.
Конечно, закрывать на это глаза было непросто, но вполне возможно. Вон, Егор Дмитриевич же как-то справлялся. А он ведь старше, да и, когда учился, наверное, обольстительниц и поклонниц его ума, скверного характера и дьявольского обаяния хватало.
- Кошмар, - произнесла Софья, когда мы проходили мимо двери кафедры международной информации, где, судя по толпе студенток, явно находился нужный им человек.
- Как они тебя ещё почтой не завалили, - Таир усмехнулся и по-дружески положил руку на плечо, надеясь, что этот издевательски-миролюбивый жест вызовет спесь и собьёт её одновременно.
Разумеется, за выходные мне приходили сообщения. Довольно разнокалиберного характера. Я узнавала, что люди думают обо мне, что они желают мне, что они очень и крайне желают мне, а что бы прям хотели во мне видеть постоянно. Но, как ни крути, я не была бы Катериной Скавронской, если бы не вынесла выгоды после первого урока общения с обществом и сплетнями.
Мне было не так интересно, что говорят обо мне, ставят ли в пару с Егором, сравнивают ли нас или обсирают. Я настолько пережила это всё однажды, что теперь на подобное даже времени тратить не стану.
Надо сказать, что слухи о моей тайной связи с Егором подпитывались отовсюду то фантазиями, то собственноручными выводами из увиденного. Кое-что действительно правдиво, а за кое-что можно и головой в унитаз мокнуть. Кстати, именно в уборной обсуждений, разумеется, было больше всего. Но сколько ни делай отстранённого лица, когда покидаешь уединённую кабинку, прерывая эмоциональный диалог, тебе всё равно да что-нибудь скажут в спину. Либо оскорбление, либо извинение. Но разве это что-то изменит?
Ты ведь уже запятнал свой рот: чего у меня просишь прощения? Не у меня их надо просить.
Я давно перестала обижаться на людей из серой массы. Ну, знаете, с коллективным разумом в черепе, как групповой чат. Не видела смысла обижаться на таких людей, потому что и людьми-то их особо не считала.
Можно считать меня чудовищем и зверем за такие мысли, нигилистом, если влезть в суть риторики, но не уважала я человека, если тот искал ворота для выхода среди чистого поля, и никакого стыда за это совершенно не чувствовала.
Узнай моя мама, например, такие подробности моего мировоззрения, то вместо ремня могла использовать кочергу на эмоциях. А на деле ничего поделать не могла. Она ругалась, краснела и пыхтела, как трактор, когда я признавалась ей в своём мировоззрении, отличном от её религиозных рамок, поднимала руку и просила помощи у отца, но ничего не смогла в итоге сделать. Ни через день, ни через месяц. Мой отъезд был лучшим решением, чтобы доказать ей, что не всё в этом мире делается с помощью молитвы.