- Да, слышал, - а мне вот так подслушивать было в какой-то степени даже неловко. – Толковая девчонка. Был на баттле её прошлой весной.
Да, последняя игра перед тем, как узнала, что Костя уезжает. Помню-помню. Как раз Македонского обсуждали с Игорем Владимировичем. Если бы я знала, что это последняя моя игра, и следующий год не притронусь даже к ручке двери той лекционки, то не позволила бы преподавателю выиграть и размазала его мужское достоинство о ту же кафедру, за которой он стоял. Но, увы, он был очень хорошо подкован в биографии и заслугах Македонского. У меня был шанс, но очень мизерный.
Знай я, что могу больше никогда не вернуться в блиц, да будь шанс меньше одного процента, я бы вырвала себе победу любым путём.
Даже нечестным.
- Это был её последний в том году. А потом она не появлялась, - он снова замолчал, увлекаясь чем-то. – Верган говорил, что она всё же решила вернуться. И, похоже, это правда.
Я слышала в его голосе лёгкую удовлетворённость, а на лице явно была улыбка.
- Она давно не практиковалась нормально, потому у тебя есть все шансы.
Слышать ободрение, направленное моему сопернику, скорее неприятно. Но слышать, что это ободрение Егора, значит осознать, что он действительно не один, а у него есть друг.
Это было приятно.
- Хочешь сказать, она настолько хороша, что может победить? – было слышно, как Орлов сам не верит в то, что говорит. Его ирония так и сквозила из каждого слова.
- Против тебя? – секундное молчание, которое наверняка потребовало кивка от Орлова. – Ну, это вряд ли. Она знает лазейки блица, которые дают ей фору. Но в полемике она тебе не соперник.
Да уж, правда правдой, но истина горька. Я сама об этом думала ещё тогда, сидя на спарринге со Скороходом. Мне и в голову не могло прийти, что все мои мысли будут нуждаться в более тщательном анализе. Повторном. Я знала, что против Егора мне не справиться. Не только знаниями, но и харизмой.
Можно быть сколько угодно Лениным на броневике, но какой в этом смысл, если твой соперник Кот Базилио?
Один взгляд, и ты падаешь к его ногам обездвиженной птичкой. Как в том мультике про Ивашку из Дворца пионеров.
- Если, конечно, - он усмехнулся, - не залипать на её манеру подачи информации.
Вот тут я затаила дыхание и совершенно точно слышала каждый звук своего собственного сердцебиения.
- Есть фокус особый у неё, - подначивал любопытство друга Сухарев.
Даже я не понимала, о чём он. А ведь речь была обо мне!
- Девушка артистичная, и в любом проявлении её артистизм не предвещает ничего хорошего, - зато Марк, судя по голосу, был явно доволен своим открытием. А я вот не совсем понимала, что он имеет в виду под «артистизмом». – Тебя напоминает.
Я предательски сцепила губы, чтобы не издать никакого звука. А собиралась ведь, потому что терпеть это с каждой секундой становилось всё труднее. Одно дело – слушать, что о тебе говорят. Другое – слушать, когда тебя сравнивают с Егором. Всё лучше с Горгоной, чем с ним. Она мне хотя бы такой боли не причиняла.
- Единственный способ оказаться выше, - продолжал тем временем Сухарев, - это разгадать её секрет. Секрет трюка. Тогда ты неуязвим.
- Вряд ли она похожа на меня, - Егор мрачно хмыкнул и наверняка погрузился в собственные мысли.
А я не понимала, о каком трюке вообще речь.
- Ты её видел в деле уже? Откуда знаешь? – самый опасный вопрос.
Теперь я уже жалела, что решила подслушать это всё.
- Очень хорошо знаю, - он говорил медленно, разжёвывал каждый звук, будто предавался воспоминаниям. На меня они тоже накатывали волнами, а потом спадали, оставляя после себя разрушенное побережье выстроенных заново мечтаний и надежд. – И такая меняться не будет, не будет становиться мной.
Его слова застряли где-то между барабанной перепонкой и мозгом. В ухе, помню с курса ненавистной биологии, есть что-то вроде молоточка и наковальни. Не знаю, что именно отбивает в голове слышимость чьего-то голоса, но именно это сейчас и происходило со мной. В голове разносилось эхом услышанное «не будет становиться мной».
Я понимала, к чему он вёл. И о чём он думает, тоже понимала. Я обрадовалась, что не решалась заговорить с ним о прошлом. Обрадовалась, что так долго избегала разговора с ним, причиняя себе боль. Это ножевая рана, причинённая самой себе. Из добрых помыслов облегчения или из мазохистских – мне всё равно. Факт оставался одним:
слышать, что, по мнению Егора, я не буду меняться,
больно.
Казалось, будто сам он отвергал меня. И теперь становилось понятным, почему он не шёл на контакт, игнорировал, не давал мне слова на семинарах.