будто только что проснулась.
Софья хватала меня за руки и пыталась своим весом удержать мой порыв, портя подошву сапог об этот грубый асфальт, местами потрескавшийся. А я не замечала ничего вокруг: ни людей, ни её саму. Для меня не существовало преград,
как давно уже не было.
- Катя! Катя, что ты делаешь? – она давно повышала голос и упиралась руками мне в грудь, а затем сжимала плечи, по-прежнему стоя на пути. И отчаянно пыталась привести в себя.
Будто это возможно для человека, который уже пришёл в себя.
- Скавронская, да что с тобой? Скавронская Катерина! – её вопль, словно пощёчина, привёл меня в чувство.
Софья стояла передо мной, тяжело дыша. Внешний вид был потрёпанным. Будто я выглядела лучше. Но в её глазах хотя бы не было безумства, которое я только что вернула себе посредством таких долгих усилий.
Надо же, я скучала по этой самой Скавронской.
Я скучала по себе самой даже больше, чем по Егору,
который тоже был фальшивым.
Насквозь фальшивым этой своей напускной вежливостью и фамильярностью, Егор никогда не лебезил, никогда не прогибался, никогда не смел пользоваться собой. Это же Егор, которому причинила боль Лена, а не наоборот. И пусть он пользовался мной, это не оправдание для такого поступка. Надо же быть законченным кретином, чтобы превратиться вот в это только потому, что в твоей жизни было много выгоды и ни грамма – чувств.
Чёртов придурок.
Какого лешего ты тогда принял мои слова? Какого лешего не стал упрекать меня в моей безрассудности? Да лучше бы мы были врагами, чем никем друг другу.
Я не знала его истинных мотивов, но почему-то именно сейчас, когда собственное лицемерие раскололось этим морозом, догадаться о мотивах стало проще.
Так не вовремя вспомнилось, как его раздражало всё во мне. Как он говорил не приближаться мне, как специально отталкивал, специально провоцировал ненавидеть. Какой же я была дурой, что не приняла этого всерьёз. Грёбаный клуб, грёбаная Кравец, грёбаный спор.
И грёбаный Егор Дмитрич.
Ненавидь меня, презирай, злись – да что угодно делай, но не смей вот так показушно уходить, совершенно не считаясь со мной.
Перед глазами стоял тот его уход в лекционке после блица. Я не могу рассердиться на пофигизм, если он искренний. Только не ты, практикантишка, только не ты. Я ни за что не поверю в твою чистую игру, когда ты так умело манипулируешь.
- Я знаю, он врал, - надо же, каким может быть твёрдым мой голос, совершенно несломленным, как минуту назад звучал в собственной голове, - он притворяется таким бесконечно правильным и лишним, готовым уйти в любой момент.
Софья опустила руки, предполагая, что биться, как загнанная в клетку птица, я уже не буду.
- Какой же ты говнюк, Орлов. Топишь себя, когда я тебя вытянула после твоей этой блядской агонии. Чёртов придурок.
- Кать? – я отчётливо вижу и слышу Софью, перевожу на неё вполне осознанный взгляд в ожидании вопроса. Иначе к чему бы она меня прерывала? – Что ты хотела сделать?
- Я не хотела, Сонь, - твёрдо говорю и смотрю вдаль уходящей улицы перед собой, - я хочу этого и сейчас. Пойти и поговорить с Егором, добиться того, чтобы увидеть его истинное лицо. Я должна это сделать, потому что безумно скучала не по этой личине, а по прошлому Егору. И он не исчез, он просто прячется, как мальчишка, боится чего-то.
А мне надоели его страхи. Надоело видеть в нём и надоело чувствовать в себе чувства, которые не могу выплеснуть на него. Нечего искать замену – нужно сосредоточить внимание на нём. Нечего искать виноватых в делах других. Всё равно терять нечего в наших чувствах: им один путь уготован.
На смерть.
- Ты точно этого хочешь? – она не спрашивала о моей уверенности: это и так было написано на лице. Софья спрашивала, буду ли я жалеть, только замаскировала это. Тянет меня на мастеров слова, потому что сама не с молоком на губах живу.
- Я жалела, что раньше этого не сделала.
Собственные слова стояли в ушах, но решимости во мне квартал за кварталом не убавлялось. Словно сочное, томное варево, собственная крепость духа лишь стоически выдерживала нервный срыв. Надо сказать, я не ожидала, что меня рванёт так просто и так быстро. Импульс мгновенный.
Ведь я всё та же Катерина Скавронская.
Героически вернувшись в университет, я знала, куда нужно идти. У Егора Дмитриевича оставалась либо одна пара, либо он уже уходил. Его, впрочем, могло и не оказаться на рабочем месте, потому я так спешила и рвалась. Я хотела решить всё сегодня. Надеюсь, потерянные драгоценные минуты на объяснения не будут стоить мне разочарования.