Покуда пришлось уклоняться от снежек, от лишних взглядов, как этих фальшивых союзников, так и противников, я сидела около Егора и лепила по несколько снарядов, периодически отстреливаясь.
- На каких условиях? – его завлекала не только игра с лицеистами, но и игра, которую затеяла я.
- М, за поцелуй, - с каждой секундой я соблазняла и провоцировала Егора смотреть не на поле боя, а на мои губы, чтобы он повёлся».
И он таки повёлся. Так повёлся, что стекло пластиковой двери, запасного выхода из здания лицея, к которому я потом прислонялась плечом, запотевало от моих глубоких выдохов. Разгорячённое тело оставляло свои следы везде, не только на снегу. Егор тяжело дышал, но выглядел крайне расслабленным и довольным.
Я скучала по такому ему.
И чтобы добиться, пришлось рвать шаблоны.
« - Перестань сбегать от ответа!
- Я не могу, Скавронская, - надрыв больной раны. Давай, исповедуйся мне. Как я буду тебя понимать, если ты молчишь и прячешься от меня в этих бумагах? – Ты несовершеннолетняя. Однажды я чуть не перешёл черту и, чёрт подери, перешёл бы, не окажись тогда рядом Саши с Аней. Я даже… по имени тебя назвать не могу».
Сколько всего я пережила вместе с тобой и думала, напрочь похоронила в своей памяти, никогда не вытащу этот несессер из тёмного закоулка воспоминаний. А жизнь любит шутить несмешно.
«- Через две недели мне восемнадцать, - подхожу к столу и кончиками пальцев провожу по краю крышки стола, отвлекая его взгляд от букв, - а тот инцидент в лифте меня испугал, но ничего же не случилось, - снова взгляд в текст направил. – Какая у тебя следующая отговорка?»
И так всегда.
Ты всегда был таким трусливым. А я злилась, потому что не могла тебя понять. Что тобою движет, кроме страха за своё разоблачение? И почему ты не стал бояться, когда именно я, самая опасная из всех, первой увидела тебя настоящего? Потому и была опасной.
«Хотеть можно, кого угодно, и даже не знать при этом имени, Егор Дмитрич».
Строила из себя такую умную девочку, поучать его хотела. Амбициозная всезнайка, которой закон не писан – всё исковеркает и под себя переделает. Выкрутит, извратит и подаст на блюдечке. Пластиковом, конечно, потому что до глиняного не доросла.
Зато ты заменял дорогой фарфор на китайскую подделку, называл это взрослостью, садизмом и умом.
А я верила и не сомневалась, стремилась к тебе, росла и развивалась. Цвела и пахла, как майская роза, а затем сама же и выпустила в тебя шипы.
Ледышки бились о тонкий металлический подоконник пластикового окна, возвращая к тому, что происходит в реальности,
жестяной,
пыльной,
ледяной.
Егор медленно проводил руками по лицу, спутывая мои распавшиеся из причёски волосы. Они смешивались с потом и слюнями, которые ещё не высохли на лице. Он не мог отпустить меня так просто, не уверившись, что я именно та. Ведь я была именно той, кто заставлял его нутро заниматься самоистязанием над дилеммой: учитель и ученица. Покуда его пальцы не испробовали каждый сантиметр доступной и недоступной кожи на шее, плечах и животе, он не отпускал меня. А я чувствовала, как задыхаюсь от этого душещипательного чувства изнутри и взрывоопасного воздуха снаружи.
Его рубашка сбилась в сторону, местами вытрепалась из брюк. Кожа тела обжигала меня, словно я прикасалась к раскалённому железу. Кочергу, только что вынутую из открытого огня в печи, прислонили к моим пальцам. Нарочно и до реальных слёз болезненно. Лбом он касался моего, а на губах остался не только его давно позабытый сигаретный вкус с примесью запретного мужчины.
За столько лет он не сменил любимую марку сигарет. А я привыкла, что от него несёт именно этим запахом. Какой-то момент даже считала, что этот запах не вызывает отвращения, а стойко ассоциируется именно с Егором. Вместе с его парфюмом и личным запахом тела.
Я не могла смотреть на него вообще: только чувствовать. Взгляды испортили бы эту атмосферу разряженного ствола и заряженного воздуха. Что опаснее: пуля или глоток воздуха?
Без чего ты не выживешь раньше?
Мы соприкасались лбами и носами, предпочитая справляться с неимоверной сердечной нагрузкой только посредством дыхания ртом. Мои губы были чувствительными, чтобы ощущать его дыхание даже кончиками, но на поцелуи не оставалось сил. Нужно передохнуть.
А лучше – остановиться.
Мне казалось, что ещё один заход, и мы точно не остановимся так просто. Всего лишь приподнятые рубашка и свитер. Ничего ниже. А дай волю, забери разум и выключи свет – мы забудем и то, что являемся людьми.