- Ты чертовски не вовремя, Скавронская, - его дыхание уже успокоилось, и говорил он вполне приглушённо, соответствующе этой интимной обстановке затемнённого погодой кабинета.
- А всегда так, - отмахиваюсь я, не спеша разрывать лобный контакт с ним, словно смогу прочесть его мысли.
Мне жутко не хотелось раскрывать глаза. Вот так чувствовать, что мы есть большее, нежели просто студентка и аспирант, было невероятно. Все чувства обострены до предела с лишением зрительной связи. На слух реакция была ничуть не хуже, чем рефлекс. Только вот в коридоре стояла неизменная тишина, а за окном по-прежнему барабанил град.
Он не успокоился, ни когда я подходила ближе, ни когда Егор испепелял меня взглядом, словно нанизывал на стержень терпения, ни когда с такими же открытыми глазами прикоснулся к губам.
Он ждал.
Ждал моей реакции. Смотрел за тем, насколько я принимаю и понимаю, что происходит. Но я не лгала:
я пришла сюда за этим.
- Ты совершила глупость.
Егор по-прежнему стоял с закрытыми глазами, согревая руками мои шею и лицо, вдыхал и выдыхал воздух ртом, чтобы касаться моих губ хотя бы им. Но между нами уже сквозил холодок.
Я понимала, что долго так продолжаться не может. Нельзя просто так взять и поцеловать преподавателя, а затем признаться в любви и жить долго и счастливо. Нельзя даже половину этого сделать, а потом внести в сценарий разбирательство с преподавателями, публичный суд и сплетни. Я ничего не могла сделать, кроме как быть Катериной Скавронской –
это единственное, за что я отвечала полностью.
Спустя четыре года, когда ситуация грозила повториться, я вдруг вспомнила то болезнетворное ощущение конкретики. Мне нужно было чётко знать, что между нами происходит. Я считала, что так будет удобнее, лучше. Обозначение отношений, как имён и лиц, - это какой-то фривольный гарант твоей нужности этому человеку.
Враньё.
Никогда нет никакого чёртового гаранта, когда дело идёт об отношениях.
Особенно, об отношениях, сносящих башню.
Нет никаких гарантий, никакой уверенности, никакой конкретики – ничего.
Ты просто живёшь с мыслью, что нужен этому человеку, чтобы хоть как-то оправдать своё существование себе самому. И насколько же жалким надо быть, чтобы к этому стремиться. Говорить о свободе и праве выбора только для того, чтобы своими усилиями загнать в рабскую зависимость от другого человека и потом стать ему ненужным?
Как же гадко и противно осознавать это сейчас, что львиная доля тогдашнего самомнения Катерины Скавронской – не более чем вывернутый наизнанку комплекс неполноценности.
Я выбралась из кабинета в полнейшем молчании. Мы не сказали друг другу ни слова, потому что говорить оказалось нечего. После стольких лет расставания, после стольких событий, после пережитых эмоций говорить, как ни странно, оказалось нечего. Да, мы стали собой на какой-то миг, а потом натянули маски привычных лживых Скавронской и Орлова.
Очередная ложь. Это не маски – обязательства.
Людей людьми делает не их лицемерная оболочка, а поступки.
Вот и мы оказались в этом вареве их непонятной херни ради того, чтобы кто-то другой мог жить, а мы – выживать. И тот факт, что я сбросила эту обязанность со своих плеч, говорит о старой доброй истине: все люди глупы. Мне казалось признание – безумно тяжкая вещь, но я ошиблась.
Признание – это полдела.
Я застёгивала пуговицы пальто, укладывая добротно шарф, чтобы не застудить горло. Голова постепенно начинала работать, как часы, отходя от приступа похоти, застлавшего глаза вместе с открытой правдой. Однобокой, таинственной и чарующей сразу.
Егор долго смотрел мне вслед из окна третьего этажа, пока я не скрылась из вида в одной из жёлтых маршруток, отвозящих к станции метро. Всё, чего я хотела, это просто приехать домой, закрыть дверь на замок, повесить на крючок своё пальто, включить обогреватель, подтянуть его к кровати и устроиться на ней с ноутбуком в руках. Залипнуть бы на какой-то сериальчик, почитать книгу или полезную литературу.
Я хотела на какое-то время почувствовать себя обычным человеком,
непросвещённым.
Егор давно всё знал и всё понимал. Он отдавал отчёт, что происходит, что может произойти и что происходило. Обвиняя его в трусости и инфантильности, я упустила из вида себя саму,
как всегда.
Он упрям и чопорен, как сапог. Он груб и лицемерен. Прямолинеен и злопамятен.
Он отражает наружу всё то, что в нём есть:
садизм, гнев, презрение, жажду, ярость, занудство, похоть.
Он честен в своих чувствах.