Мы держались всей группой в вестибюле, удачно расположившись на пустующих диванчиках. Спустя время подтягивались студенты на часовой экзамен. Четверокурсники сдавали в утреннее время, а третьекурсники в дневное. Вот теперь сквозь этот шум даже мыслей в собственной голове не разберёшь. Если бы я хотела есть, пошла бы с Софьей и Таиром на улицу. Но я «хочу побыть одна».
- Ты бледная и ледяная, - она касалась моих рук и вздрагивала. – Может, тебе чай принести? Мы можем купить и тут поесть.
- Не стоит. Вам бы побыть вдвоём хоть чуть-чуть, - я притянула к ушам уголки губ, чтобы хотя как-то настроиться на нужный лад, но выходило из рук вон плохо. Этим лишь подстёгивала их переживать за меня.
Моих друзей.
- Отдохнёте от меня, - и они оба понимали, что я говорю это совершенно осознанно.
- Не занимайся самоистязаниями, Скавронская, - её подчёркнутая строгость остро резанула мой слух, и взгляд с нарочито лицемерного превратился в напряжённый. Ведь Софья, как всегда, чувствует жареное. Она бьёт наотмашь, но всегда попадает в цель. – Мы скоро будем.
Они ушли тоже напряжёнными, хоть я и пыталась как-то состроить мину при плохой игре. Вышло хреново, как видно. Я не хотела общаться ни с кем, а то и дело подскакивал кто-то из одногруппников, предлагал то покушать, то спрашивал что-то по экзамену. Эта чушь меня не раздражала – она до обидного меня
ни капли не трогала.
Уж лучше бы я злилась, честно. Куда лучше испытывать эмоции, а не ощущать чужеродный блок на собственных нейронах. Словно кто-то медленно перекрывает мне кислород из баллона, а я под водой. Опустилась, чёртов дайвер, справляться со своим страхом.
Вода пульсирующей жилкой стискивала меня и вжимала в себя, утягивая на дно невероятным колчаном замутнённого мрака. Я чувствовала эту ошеломляющую мощь отовсюду и была лишена твёрдой опоры. Паришь себе в невесомости, безнадёжно надеясь хоть как-то выжить. Если бы не этот костюм, если бы не это снаряжение, если бы не инструктор, я бы ни за что не решила
попытаться.
В моём состоянии преодолевать страх – всё равно что лишиться рук и ног и пытаться идти. Если бы я могла силой мысли избавиться от всего, что мне не нравится, то, пожалуй, осевой баланс Земли давно уже сдвинулся, и Северный полюс стал бы Южным. Я бы запутала и без того непростую жизнь людей. А что, разве на самом деле это не так? Ведь вспомни, что ты сделала, Скавронская, сколько людей оказалось по одну руку с тобой и изменились. Сколько из них пострадало от твоей безучастности или наоборот, чрезмерного усердия?
Пытаться выбраться из сдавливающих тисков тумана, наверное, слишком даже для меня? Могу ли я мечтать о том, чтобы когда-то изменить это самое состояние?
Я до ужаса боюсь воды. Боюсь оказаться без земли под ногами. Боюсь уйти так беспардонно и не вернуться.
Из сгущающихся силуэтов людей, наполняющих вестибюль, перед глазами оказался расплывчатый образ Леонова. Как ни странно, лишённая чего-то важного, я чувствовала к этому человеку абсолютное и безграничное ничего. Он не вызывал во мне ничего, кроме лёгкого червя недоумения. Ему ведь здесь делать нечего – надо бы об экзамене думать, а не передо мной крутить своим фейсом.
- Мы можем поговорить? – кажется, не только глаза, но и уши немного заплыли лёгкой формой прострации.
Я повесила сумку на плечо и, плотнее укутавшись в пальто, последовала за своим знакомым. Мы шли молча, друг за другом, совершенно не разговаривая, словно посторонние. Если честно, этот факт казался мне до ужаса неинтересным. Что есть он, что нет его.
- Я не решился подойти к тебе тогда, - и с каждым словом его голос всё отчётливее слышался. А возможно, это потому, что я прошла мимо него, когда он открыл дверь небольшой лекционной аудитории, всегда открытой для внеучебных занятий. Хотя в ней должны были студенты ждать своей очереди сдавать устный экзамен, но в этот раз она пуста. – Ты была хороша.
Его слова должны хоть что-то задеть во мне, но никакого эффекта. Самое удивительно, что эта «безучастность» меня ни капли не волнует. Словно сам факт того, что я чуток ненормальная, не дошёл импульсом до мозга, кто-то испортил пути передачи информации.
- Ты была чертовски хороша, кто бы и что тебе ни говорил.
Его лицо снова возникает прямо перед глазами, он берёт мою ладонь в свои руки и со знакомой мне прытью согревает. Его глаза лишь на долю секунды расширяются от осознания, что я безукоризненно холодна.
- Для меня ты самая лучшая.
И почему я не сомневалась даже, что он скажет нечто подобное. Леонов присутствовал на игре, досидел до конца, даже дружков привёл. Возможно, тех же самых, которые со мной тогда здоровались и которым он представлял меня. Мною, наверное, и хвастаться было приятно. Надо же, четверокурсница, умная, обаятельная и симпатичная с характерной жёсткой фамилией. И звук такой, словно лезвие конька скользит по льду. Соответствующий характер – жёсткий и хлёсткий, как сатира. Молниеносная реакция на каждый поступок человека и действие в соответствии с этим поступком. Я ведь быстро меняю мнение о человеке, если он хочет скатиться в моих глазах. Позволяю ему быть тем, кем он хочет казаться. Дьявольское великодушие. И ради чего, казалось бы? Ради каких-то жалких и никому не нужных людей? Они даже себе не нужны, потому что не ценят ни жизнь, ни усилия, которые другие затратили ради того, чтобы они стали такими. Бессердечные, эгоистичные твари.