я лживая.
- Скавронская, я чего-то не знаю? – его голос повышается. – О ком речь? Ты меня за дурака держишь?
Правильно, злись. Злись на меня, потому что злость – это всё, что у тебя может остаться ко мне после всего, что я натворила. На что-то другое я просто не имею права.
- Я не держу тебя, Леонов, уже давно, - и эту злость буду поддерживать. Только сначала хочу сказать тебе то, что действительно чувствую: – Спасибо, что уехал тогда. И я рада, что ты сам подошёл. Мне хотелось попросить прощения у тебя и поблагодарить. Я сделала то, что хотела, и ты тоже. Давай впредь не будем вот так разговаривать.
Прости меня, Костя, что ты стал игрушкой в моих руках. И за эти слова тоже:
- Мне не хочется тебя видеть, - я чувствую, как свинцом наливаются органы, начиная с кишечника. Стоять с ровной осанкой и развёрнутыми горделиво плечами непросто, когда твоё нутро скручивается от этого признания.
- Что ты за чушь несёшь? Совсем охренела, что ли?! – правильно, ты должен быть в ярости. Ведь я использовала метод кнут-пряник-кнут. Ты должен быть неистовым. – Я не говорил тебе, что ты можешь идти.
Едва я развернулась на четверть в сторону двери, он схватил меня за запястье. Эти его сцепленные горячие пальцы, разжиженная в жилах кровь моими словами и внешним безразличием – он буквально ошпаривал меня. Запястье пронзительно горячило, но прерывать контакт я не собиралась. Уши уже горели от его исступленного яростью взгляда, ведь своих глаз прожигать ему я не дам.
- Ты останешься, пока я не разрешу тебе идти. Что ты скрываешь? И что это за пафосные прощальные речи?
Ты научился играть обычного студента. Общение с младшими сделало из тебя типичного парня. Удивлена, что нет ни мата, ни слэнга, а ведь должны были быть. Твоё окружение – это ведь мажоры. Ты сменил полярность, Леонов, но я рада, что ты, наконец, вырвался из моей тени.
Я резво выдернула руку и отступила на шаг, не меняя ни внешнего слегка незаинтересованного облика:
- Ты всегда уважал меня. Уважай до конца.
- Я тебя любил, - он снова вырывает последние звуки моей фразы, чтобы высказать досаждающие собственные мысли.
- Я рада, что ты говоришь об этом в прошедшем времени.
- Ты никуда не пойдёшь, - на этот раз он сжимает моё плечо, но уже не так остервенело, - пока мы не закончим разговор.
Я закончила свой разговор, а ты, видимо, не умеешь делать акценты на нужных словах. Всё такой же.
- Костя, во что ты превратился? – я небрежно дёргаю плечом и вырываю руку из пальцев. – Ты покрываешься коркой ярости из-за меня, хотя я никогда не смогу оценить этого пожертвования. Ты пытаешься причинить мне боль, чтобы затем приласкать. Делай это с кем-нибудь другим.
А следующее надо сказать жёстко, презренно, безжалостно:
- И не унижайся в моих глазах.
Если ты сломаешься от такого, то сможешь потом восстать из пепла. Ты должен пройти этот путь, чтобы высечь меня из твоей головы. Хватит того яда, которым я уже отравила тебя. Хватит с тебя моего безрассудства. Ты слишком много пережил того, чего не должен был, по моей вине. «Давай впредь не будем вот так разговаривать».
- А кто виноват в том, что я теперь такой? Из-за кого я поехал в эту Чехию? Кто сделал меня таким, а? – он не надрывает голос негодованием или отчаянием, но и то, и другое я отчётливо слышу в интонации. Так и должно быть, Леонов. Продолжай это испытывать дальше, чтобы возненавидеть меня. Хватай меня за руки, да, чтобы добиться хоть какого-то ответа. – Кто стал причиной, что я поступил сюда? Не скажешь мне, а, Скавронская?!
Ты провоцируешь меня своими эмоциями, но я банально не могу их воспринять, потому что мои сенсоры неисправны. Мои нейроны отказываются работать так, как запланировано. Кто-то испортил пути передачи информации.
И этот кто-кто – я сама.
- Тогда поблагодари меня, - чувствую, что голос становится прохладно-высоким, даже надменным, - и поставь свечу в церкви за моё здоровье.
Но Леонов лишь сильнее сжимал меня за плечо, причиняя настоящую физическую боль. Меня сейчас не пугали синяки, но он этого не знал. Я забочусь о своём внешнем виде. И если его лёгкая истерика не задела моё нутро, то уж физическое процветание должно было бы. Так он думает наверняка.
- Отпусти меня, - он лишь сильнее сжимал. Его пальцы дрожали от ярости и бурлящей крови, словно так от меня можно добиться более человечной реакции. Вынуждена тебя разочаровать. – Отпусти, Костя.
Он молчаливо прожигал мои глаза зверской яростью, продолжая сжимать плечо. Стоя в такой непосредственной близости, мне должно было стать неловко. Но на лице ни малейшего признака на смущение или покраснение. Я уверена в себе, словно абсолютно лишена рассудка. Честно говоря, в таком состоянии на чистом адреналине я, пожалуй, и со страхом своим могла бы встретиться лицом к лицу. Опуститься в морскую толщу с чётким осознанием, что могу быть раздавлена, съедена или умерщвлена отсутствием кислорода.