Что ж ты за человек-то такой, Егор: то обжигаешь меня дьявольским огнём, то остужаешь своими же руками. Я не понимаю тебя и боюсь подпускать ближе. Не хочу втягиваться в то, от чего даже не могу избавиться до конца.
- Леонов, за дверь, - он отвернул голову, а у меня от его голоса всё равно волосы дрожали. Он говорил так пренебрежительно, словно собирается меня здесь распять своим неистовым гневом.
- Я не оставлю вас наедине, - уверена, он знает, что наши руки до сих пор соприкасаются, потому Егор опускает её и отходит в сторону.
- Мне всё равно, - он снова холодеет. Его лицо покрывается другой коркой: безразличия. – Если ты хочешь слушать подробности, можешь остаться.
- Уйди, Костя, - сдавленный голос прорывается наружу, потому что Егор нарушил и без того нарушенное единство моих нервных окончаний, доведя сначала до точки кипения, а затем до состояния вечной мерзлоты.
- И не подумаю, - ты горишь и пытаешься вывести меня из моего состояния стужи. Понимаю, Леонов, но даже не представляешь, как мне здесь сейчас комфортно, в этом холоде.
В его холоде.
Дай мне силы, Егор. Ты ведь можешь сделать так, чтобы я больше не задевала этого человека. Я ведь должна попытаться снова его оттолкнуть, сделать так, чтобы он больше не подумал взглянуть на меня своим влюблённым взглядом. Я не хочу, чтобы он заботился обо мне, не хочу мешать ему жить дальше, не хочу становиться камнем преткновения его судьбы. Я достаточно натворила дел, чтобы перестать гордиться своим положением в его жизни.
- Перестань вести себя, как ребёнок, - я развернулась к нему лицом и одарила непривычным высокомерно-уничижительным взглядом.
- Ты слишком много требуешь от меня, Катя, - не вздумай поникнуть, слабак. Не вздумай вот так просто принять свою судьбу проигравшего. Не смей ставить на себе клеймо, идиот!
Он сел на парту нарочно, скрестив руки на груди. Он ждал, что будет дальше, ждал объяснений моих после этой сцены с Егором. Он ждал от меня слишком много.
Тогда ты не оставляешь мне выбора, Леонов. Хочешь стоять на своём, быть упрямым до конца? Я приму твоё решение и сотру до минус бесконечности свою заботу о тебе, чтобы и духа моего в твоей жизни не осталось, чтобы ты и не вздумал предаваться приятным воспоминаниям обо мне.
- Ты так хочешь меня добиться? – сталь, недавно сдавливающая мои органы, вовремя исказила голос. – Ты жалок, Леонов. Столько лет меня знаешь, а так и не понял, что я терпеть не могу настойчивость. Меня нужно брать, как он, - указываю пальцем на стоявшего сбоку преподавателя, - безразличием. Сможешь так, а? Ты сможешь меня презирать?
Язычок щёлкнул, и я вышла из аудитории, не дожидаясь ответа. Всё было написано на его лице, мне не нужно устное подтверждение того, в чём он слаб. Он должен стать сильным, забыть меня и перестать возиться с прошлым. Он не должен искать меня в коридорах университета. Он должен идти дальше.
Разговор слишком затянулся: меня, наверное, уже ищут. Даже не звонили – телефон молчал. И в коридоре пусто и тихо, потому что идёт экзамен. Если наши работы уже проверили, то нужно пойти узнать результат.
В вестибюле никого не было. Значит, уже ушли в кабинет.
- Как ты позволила себе использовать чувства Леонова, объясни мне, - его гнев разливался по всему вестибюлю так, что даже охранник у двери обратил на нас внимание.
Снова слухи пойдут, если это выяснять тут. Хотя и выяснять как бы нечего. Это моё дело, и я его закрыла. Не стоит рвать только что наложенный шов, Егор Дмитриевич.
- Это не место для обсуждения, - идя вперёд, произнесла я, пытаясь просто избежать разговора. Его шаги раздавались сзади: похоже, он действительно нацелен поговорить со мной. – Я не обязана перед вами отчитываться.
- Ты будешь передо мною отчитываться, - мы свернули на лестничную клетку. – Ты будешь делать всё, что я скажу.
- С какой ста…
- Потому что я Егор, - он нарочно это сказал с такой твёрдостью, что даже эта бетонная лестница треснула бы наверняка при таких усилиях.
- Это ничего не меняет, - он шёл рядом, но держал дистанцию, не прикасаясь ко мне никак. – Ваше имя не должно ничего менять, даже если вы так хотите.
На площадке, едва мы поравнялись, я посмотрела ему в глаза с надменным осуждением и продолжила подниматься пролётом выше.
- Не должно, - он не сбавлял темпа и без одышки преодолевал ступень за ступенью, - но меняет, Скавронская. Иначе откуда эта дрожь по телу? Ты дрожишь, как осиновый лист.
Я остановилась, так и не наступив на ступень, посреди пролёта. Пальцы всё это время скользили гладко по перилам, потому я даже не заметила, как они стали дрожать. Мне не было холодно, но отчего-то стало жутко. Если какие-то органы чувств неисправны, то я могла бы не заметить, что стала дрожать? Это просто невнимательность или сбой системы?