Ты снова возомнил себя моим учителем.
И как я должна реагировать на это, не подскажешь? Ты делаешь то же самое, что уже делал однажды. Ты пытаешься меня предупредить и оградить, но знаешь, чем это закончится.
Ты всё прекрасно знаешь.
Сколько ни пытайся меня затянуть в свои сети, я так хочу позволить тебе это сделать хоть раз по-человечески. У нас ведь ничего не было, как у других людей? Наш поцелуй, наши прикосновения, наша страсть, наши встречи – всё это настолько глубоко пронзает мою память, что я хочу высечь это навсегда оттуда. Я хочу тебя забыть и никогда не видеть больше. Но разве ты позволишь? Мне кажется, что ты и в третий раз найдёшь меня, окажись я даже в Малайзии. Куда ни спрячься, мне не скрыться от тебя. Словно ты чувствуешь мой запах или видишь мою душу, которая ранена твоим укусом и до сих пор гноится. Ничьё противоядие не может меня спасти, а наука бессильна. Если ты единственный, кто может меня вылечить, я лучше до конца своего жалкого существования буду лишь тенью, болезненно отравленной твоим укусом.
- Ты дрожишь, как осиновый лист.
Он стоит напротив в давно знакомой мне манере. Ленивой и расхлябанной – той, в которой не пристало стоять преподавателю такого университета. Он не боится выглядеть передо мной собой таким, как раньше. А я не могу закрыть глаза и выкинуть из головы эту картину.
Ты ужасен, Орлов. Ты отвратителен. Как только тебя Земля носит?
- Скавронская, - а теперь он говорит тише и устало, - не ломай комедию.
- Я ударю тебя снова, если ты скажешь что-нибудь ещё в таком духе.
Моя непоколебимая трусость выползала наружу всё больше: я боялась, что сейчас не выдержу этой близости. Она заново раздирает мою гноящуюся рану, и я не в силах этому препятствовать. Только и могу, что убежать. Но разве это выход?
- Перестань дрожать, - его небрежное фырканье заставило мои волосы шевельнуться. - Раздражает.
- Ты можешь уйти?
Он поднимает на меня взгляд, впервые за всё время, что мы стоим посреди лестничного пролёта. Я не хочу заглядывать в глаза и видеть там хоть что-то, похожее на удивление или сочувствие. Просто не хочу ничего видеть в этих глазах. И их самих видеть тоже не хочу.
Пусть я буду какой-то «не такой» Скавронской, какой он меня знал, какую он привык видеть. Плевать. Ощущение, что сейчас я одним махом расправилась со своей самой большой ошибкой, заставляет меня сожалеть обо всём, что произошло с самого начала. Я действительно трусиха, не могу даже с собой справиться. Я не знаю, что делать. Что вообще делают в ситуациях, когда осознаёшь, насколько убогим ты был в последние годы?
Егор ушёл без лишних слов и взглядов. Он просто поднялся на этаж и скрылся в коридоре. В тишине экзаменационных часов я отчётливо слышала звук его шагов. Даже собственное сердцебиение не так отдаётся в ушах, как этот стук набоек – звук летящих от секиры голов.
Телефон разрывался в сумке, а я стояла и с отчаяньем стискивала деревянную планку перил, словно это единственная опора, единственная преграда, не дающая мне упасть в пропасть безысходности. А затем я снова услышала шаги в коридоре. Телефон не унимался. Женские каблуки отстукивали по бетонным ступеням, а я никак не могла прийти в себя.
- Катя! – лицо Софьи возникло из общего пастельно-плотного тумана стен лестничной клетки. – Что с тобой? Ты вся ледяная и дрожишь! Господи, да в чём дело?
Она крепко обняла меня, до боли стискивая в объятьях. Я слышала звук её зова от волнения. Она что-то шептала мне и возмущалась едва слышно. Но всё, что меня волновало тогда, было никак не связано с ней. Таир появился после звонка Софьи, и уже осматривал моё скудное положение вещей.
- Катя, что случилось? Скажи хоть слово.
- Не важно, идём в медпункт. Там возможностей побольше.
Никакое беспокойство в их голосах не смогло меня так удивить, как Леонов. Он возник передо мной с таким же озабоченным лицом с одной разницей: мрак презрения и недоверия.
Он искал меня – этот мрак в его душе.
- Скавронская, - голос тоже доносился до меня, как сквозь узкую трубку, но дрожать я не перестала, - ты такая дрянь.
- Эй…
- Я рада, - я уставила взгляд прямо в середину этих мутных глаз, - что ты это понял.
А потом были бесконечные проверки. Нашатырь, какие-то вопросы, таблетки. Мне даже прописали ехать домой и отлёживаться до завтрашней консультации. Ярослав, как назло, уехал после воскресенья по срочному вызову, и обо мне заботиться было некому.