Представьте себе выводок щенков, затолканных в картонную коробку, застеленную старыми газетами. Посмотрите, как они извиваются и переплетаются друг с другом, их бархатные шкурки переливаются, все еще мокрые. Радужный узел дряблых конечностей. Попискивание. Слепые. Измазанные последом. Что остановит следующее поколение? Или следующее? Люди, пиратствующие Толстопузика Вжика, им все равно. Они будут разводить их в геометрической прогрессии, до бесконечности, ксероксы ксероксов, братья и сестры, спаривающиеся с братьями и сестрами, синие с красными, чтобы получались розовые или фиолетовые, или, может, даже в тай-дай, инбредные, злобные и мерзкие.
На следующее утро в нашем доме их было пятьдесят.
Еды в доме к тому моменту не осталось. Я не мог вспомнить, когда Дженн последний раз ходила в продуктовый. До нашего отпуска, по крайней мере. Мне пришлось перерыть кухню в поисках завтрака. Я открыл дверцу шкафчика — и оттуда высыпалось десять Толстопузиков Вжиков. Хлопья рассыпались из коробок, картон был весь изгрызен насквозь. Остатки непроваренных макарон и клочья картона были разбросаны повсюду. Овсяные хлопья рассыпались по полу.
Плюс гранулы какашек, всех цветов радуги.
Я нашел гнездо из них, сбившихся под кухонной раковиной, мягкие конечности обвили водопроводные трубы. Мне пришлось стаскивать их с труб, медленно отдирая липучки — скррррррп.
Я заметил еще одного, забившегося под холодильник. Семерых, точнее.
Каждая щель. Каждый закоулок и щелка.
Повсюду.
Я взял прочный промышленный мусорный мешок, маслянисто-черный, и начал обходить дом. Я нашел их в комнате Кендры. Я нашел их в нашей комнате. Под нашей кроватью. Я нашел их, засунутых в диван в гостиной. Я нашел их под раковиной в ванной. В чулане.
Они размножались. В стенах. Расползались.
Книги на наших полках выглядели немного перекошенными. Я стянул с полки твердый переплет — «Охота за «Красным Октябрем»» — и его обложка провалилась у меня в руке. Опилки посыпались на пол. Страницы между обложкой исчезли, были прогрызены насквозь. Остался только корешок.
И не одна книга была такой. Господи, так были все романы. Я хватал одну книгу Тома Клэнси за другой, поднимая клубы опилок над ковром. Не осталось ни одной, блять, книги.
Они съели их все.
Я схватил «Код да Винчи», его обложка смялась — и там, в глубине полки, был еще один Толстопузик Вжик. Этот был в тай-дай. Только я стащил его с книжной полки —
Что-то впилось мне в руку.
Не впилось. Укусило. Сильно.
Извивающиеся рисовые зерна.
Я вздрогнул, закричал, дергая руку назад. Шипя от жжения. Я отпустил Толстопузика Вжика… но Толстопузик Вжик не отпускал меня. Этот ублюдок все еще вцепился пастью в перепонку кожи между моим большим и указательным пальцами.
Снять его, снять, снять —
Я тряс. Энергично. Но эта, блять, тварь просто не отпускала.
Снять его, снять, снять —
Я ударил его. Я сжал его шкурку в кулак и принялся лупить рукой об стену — один удар, два, три — пока наконец этот Толстопузик Вжик не разжал свою хватку и не разомкнул челюсти. Я взмахнул рукой и отправил его в полет, фиолетовый вертящийся дервиш из конечностей, вращающихся в воздухе, пока он не ударился о стену гостиной и не шлепнулся на пол.
Я взглянул на свою руку. Красный полумесяц азбуки Морзе опоясывал мою кожу. Крошечные следы зубов. Рана пульсировала в такт, излучая боль с каждым ударом сердца. Кровь брызнула на ковер. Кровь запестрила в ворсе. О, как больно. Очень, очень больно. Сукин сын.
Наш газовый гриль стоял на заднем патио. Я вынес этого уродского ублюдка на улицу и поджег, положив Толстопузика Вжика прямо на металлическую решетку, будто это кусок вырезки. Я смотрел, как он горит.
Креветка на, блять, барби.
Его мех скручивался. От него шел ужасный запах. Пластиковый запах. Менее органический и более химический. Токсичный. Волосы куклы. Он не извивался. Не корчился. Он не делал, блять, ничего, кроме как горел.
Затем я уловил другой запах. Отдельный, под пластмассой.
Жженый сахар. Кальцинированная сахарная вата.
У меня в животе заурчало.
При любых других обстоятельствах я бы не стал это есть.
Но вот мы здесь. С одной стороны был хороший уголь, так что я перевернул его, чтобы подрумянить равномерно.
Нож для стейка прошел насквозь. На удивление нежный.