У меня нет ничего. Каждый день, в одиночестве. Мой кхай отказывается от всего. Я чувствую себя так, словно это удерживает меня против моей воли, мешая мне быть счастливым. Возможно, мне следовало бы пожелать той же участи, что и Хэйдену, чтобы мой кхай умер в моей груди, чтобы его можно было заменить новым… но Хэйден чуть не лишился жизни и рассудка, когда это произошло.
Возможно, лучше быть одиноким и несчастным.
Брук встает на ноги, притворно зевая. Она что-то шепчет Салуху, дотрагиваясь до рукава туники, которую он ей показывает, и дарит ему свою широкую улыбку «я-хочу-всего». Я хмуро смотрю в ее сторону, гадая, о чем это она. Но затем она уходит, притворяясь, что деликатно зевает, и направляется на корабль. Я понимаю, что ее зевок такой же фальшивый, как и ее улыбка. Когда она была со мной в ту ночь, ее зевки были широкими и настоящими. Я считал их очаровательными в своей свирепости. Это только усугубляет странную загадку, которой является Брук. Почему она делает такое лицо для других?
Интересно, что бы она подумала, если бы я спросил ее об этом.
Интересно, настало ли сейчас такое время? Я думаю, сейчас она одна, а раз это происходит не часто, я поднимаюсь на ноги.
Прежде чем я успеваю куда-либо пойти, Рокан и Хассен садятся рядом со мной. Хассен кладет руку мне на плечо.
— Садись. Нам нужно поговорить.
— Поговорить? — удивленно повторяю я. — О чем? — Я плюхаюсь обратно на землю, изо всех сил стараясь не смотреть вслед удаляющейся спине Брук, когда она поднимается по трапу.
— Ты и Бу-Брук, — говорит Рокан спокойным и непринужденным голосом. — Нам ясно, что между вами двумя что-то произошло. Это было, когда ты был в плену, или после?
Я бормочу, удивленный тем, что это так очевидно, и немного сердитый, что даже такую вещь нельзя утаить от соплеменников. Я смотрю на Хассена, но на его лице братская улыбка.
— Это был резонанс? — спрашивает Хассен. — Ты можешь поделиться с нами такими вещами. В любом случае, мы скоро все равно узнаем.
— Если бы это был резонанс, разве Рокан уже не знал бы об этом? — я огрызаюсь. — Кажется, он уже все знает. Спроси его, что мне снилось прошлой ночью.
— Враг, — просто говорит Рокан. — Ты плохо спал с тех пор, как они приехали.
Я подавляю свой протест, потому что он прав. Потрясенный, я смотрю на него.
Рокан только качает головой.
— Ты думаешь о том же, о чем думал бы любой охотник. Не требуется моего «знания», чтобы осознать такую вещь. Я не думаю, что кто-то хорошо спал с тех пор, как Бек и остальные вернулись в деревню только с половиной группы и ужасной историей. Мы все беспокоимся о том, что изменится.
— Но мы не можем решить такие вопросы, поэтому мы попытаемся решить твою проблему, — говорит Хассен, толкая меня локтем и ухмыляясь. — Рассказывай. Значит, это не резонанс? Ты бы не был таким колючим, если бы это было так. Ты бы расхаживал с важным видом, размахивая своим членом, как будто это самое умное из существ, способное произвести потомство у самки, точно так же, как это делают эти двое. — Он машет рукой на Кэшола и Золайю.
Я фыркаю.
— Ты делал то же самое, когда твоя Мэ-ди резонировала с тобой.
— Я делал, — добродушно соглашается он. — Я так гордился своим членом, что можно было подумать, что он волочился по земле из-за своего размера.
Рокан только посмеивается.
— Теперь есть образ, который будет сниться мне в ночных кошмарах.
— Мы — племя, — говорит Хассен. — Мы помогаем друг другу. Мы смеемся вместе, выставляем себя напоказ, когда гордимся, и помогаем, когда кто-то в этом нуждается. Ты уверен, что тебя ничего не беспокоит, друг мой?
На мгновение я думаю встать и рявкнуть, что со мной все в порядке. Что мне не нужны его шутки о резонансе, и я не хочу слышать истории о том, как счастливы он и его Мэ-ди. Однажды я бросил свой взгляд на сестер, надеясь найти отклик, но в моей груди не было песен, и мои меха оставались пустыми до сих пор. До Брук, которая никогда не хотела моих прикосновений. От этой мысли у меня сводит живот, и я потираю рукой лоб.
— Ты когда-нибудь хотел женщину, которая не хотела, чтобы ты возвращался?
— Да, — просто отвечает Хассен. — Их называют «людьми», и они любят подразнить охотника, прежде чем подойти к его мехам.
Я просто стону.
Рокан с любопытством наблюдает за мной.
— Тогда ты и Бу-Брук. Ты заботишься о ней, но… она не чувствует того же?
Это трудно объяснить, и я не знаю, хочу ли я делиться с ними тем, что произошло между нами. Я не хочу, чтобы Брук чувствовала себя неуютно рядом с ними, осознавая, что она пришла в мои меха, когда была сама не своя. Она ничего не сказала остальным, и это говорит мне о том, что это личное дело, по крайней мере, для нее. В таком маленьком племени, как наше, все знают, когда происходит спаривание для удовольствия, но, возможно, Брук не хочет этого.