Когда я поддался на ее уговоры, ничуть не испугавшись начать с нуля, и все же решился на переезд, я и представить не мог, что когда-то буду ругать себя за принятое решение. Теперь, я едва ли похож на счастливого семьянина, упустив самые важные события в жизни сына и похоронив дочь, которую даже не успел узнать. Пережил агонию, наблюдая, как любимая женщина, вместо того, чтобы искать утешения в моих объятиях, отгородилась стеной, улыбаясь лишь в компании избалованных, пресыщенных благами светских львиц и скучающих высокомерных деятелей искусств. До скрежета зубов, я сдерживал негодование, глядя в глаза мальчишки, рассказывающего о мамином друге, который вместо меня научил его самообороне, вместе с ним собирал комод и выбирал подарки для понравившейся одноклассницы. Делал все то, что по логике вещей, должен был делать я… Это еще страшнее краха в моей личной жизни, знать, что кто-то планомерно занимает мое место, и виной тому лишь моя слабость… Вот она ирония судьбы — я причинял боль своим близким, веруя в неминуемое счастье с Марго, а теперь наблюдаю, как женщина, когда-то любившая меня больше всего на свете, воплощает в жизнь мои мечты: выходит замуж, радуется победам Семы и рожает дочь.
— К черту, — вылив содержимое бокала в раковину, я выбрасываю недопитую бутылку в ведро, и включив воду в ванной, сбрасываю с себя одежду. Хотите знать, как выглядит человек, разменявший свою счастливую жизнь на призрачные надежды? Вот он, стоит с изнуренным видом, с заросшими щеками и потухшим взглядом, яростно натирая волосы шампунем. И пусть в моем сердце еще живет любовь к мирно спящей за стеной женщине, осознание накатывает на меня внезапно: есть то, за что стоит бороться, но я не думаю, что наша с Ритой история еще стоит борьбы…
— Андрей, — хриплым севшим голосом зовет меня женщина, когда я устраиваюсь на кровати, устав от самокопаний.
— Что? — все же сердце пропускает удар, когда она касается пальцами моего плеча, и, прижавшись ко мне, трется щекой о еще влажную от воды кожу. Я не делаю ни малейшего движения, чувствуя себя уставшим и как никогда разбитым, а она убирает руку, словно обжегшись о мое тело.
— Ничего… — Рита отворачивается, с головой накрывшись одеялом. Мы молча лежим, два уже ставших друг другу чужими человека, каждый из которых ждет, кто же первым разрубит этот узел…
Андрей
— Я продаю свой пакет акций, — первое, что говорит Рита, появляясь на кухне в своем коротком шелковом халате. Она взбивает волосы пальцами, потягиваясь на носочках, отчего ткань поднимается выше, оголяя ее стройные бедра, и берет с полки чашку, намереваясь разделить со мной завтрак. В окно пробиваются лучи яркого майского солнца, и из открытой створки хорошо различимы автомобильные гудки, вялотекущих по проезжей части машин. Мы не так часто едим вместе, кажется, исчерпав не только темы, но и желание поддерживать беседы, глядя друг другу в глаза. Я откладываю в сторону журнал, брошенный Ритой на тумбе в прихожей, и, звякнув, отставляю бокал с горячим чаем, в недоумении взирая на ее довольное лицо.
— Зачем? — доставшийся от отца бизнес мог бы до конца дней приносить ей солидный доход, и так глупо с ним расставаться мне кажется верхом безумия…
— Я ничего не смыслю в строительстве, а ты не горишь желанием вставать у руля, — она грациозно устраивается напротив, закинув ногу на ногу, и с характерным звуком откусывает печенье, разглядывая его с таким интересом, словно никогда не пробовала прежде. — Разве не логично?
— А как же Карасев? Твой отец всегда выделял его, и он не первый год в этом деле, — со скучающим видом, я вновь возвращаюсь к чтению, не в силах выносить ее надменного обозрения моего внешнего вида.